— Да-а, паря, тут я дал промашку, — согласился Посохин. — Но ежели рассудить, пошто промахнулся, то обратно Сенька всему виной. Поглядел я тогда ему вслед — идет человек на войну с балалайкой. Когда же, думаю, он с балалайкой войну-то сломает? Вот и подался на помощь — выручать вятского.
— А ты что, ко дворам так торопишься, Поликарп Агафонович? — поинтересовался Забалуев.
— Кочерги захотел! — прыснул со смеху Сеня.
— Спешу по делу — на то есть причина. — Поликарп сказал это с такой серьезностью, что можно было подумать: действительно есть у него неотложное дело. Но все обернулось в шутку: — Сон мне приснился на прошлой неделе, будто вернулся с войны мой разлюбезный куманек Северьян. А поскольку жить тепереча ему негде, стал он ночевать у каждой бабы по очереди. Как с крайней избы начал, так и пошел по порядку по всей деревне. — Поликарп помолчал. — До моей Матрены ему три двора оставалось, — с той же серьезностью добавил он и безнадежно махнул рукой: — Теперь уж, наверно, дошел...
Китаец Ван Гу-ан сначала шагал за танками вместе с десантниками, затем начал все чаще отрываться от них — забирал все влево, а потом и вовсе куда-то исчез, как провалился.
Вечером мукденский рикша снова появился в бригаде. И не один — притащил откуда-то пленного — невысокого вертлявого субъекта в войлочной шляпе, одетого в травяной плащ, какие носят баргутские пастухи. С пленником он не церемонился — подталкивал его прикладом, вел к палатке комбрига.
В палатке сидели Волобой и Викентий Иванович — обсуждали планы на завтра. Над столом горела прикрученная к столбику электрическая лампочка, в нее упрямо тыкалась головастая ночная совка. Ван Гу-ан со своим пленником вначале удивил комбрига — зачем китаец задержал этого оборванного пастуха? Но в дальнейшем выяснилось, что этот «пастух» — верный помощник Хромого Дракона японский майор Мамура. Он пробирался из блокированного нашими войсками Халун-Аршана в соседний опорный пункт Учагоу. Ван Гу-ан поймал его у овечьей отары, где он только что убил пастуха и, надев его одежду, жег на костре свой офицерский мундир.
Волобой внимательно оглядел пленного, спросил, с какой целью он шел в Учагоу. Мамура сверлил злыми глазами командира бригады, надменно задирал вверх голову и молчал.
Вот таких же самоуверенных пленных Волобой встречал на Западе в первый год войны. Спросит, бывало, у него номер части, кто командир, а он кричит как угорелый: «Хайль Гитлер!» Не битый как следует самурай, видно, изображал из себя частицу «великой расы ямато». Смотрите, дескать, как я силен! Завоевал пол-Азии! Заставил попятиться союзников.
Комбриг, кивнув на пленного, сказал Викентию Ивановичу:
— Видите, сколько спеси у этого гада?
Мамура густо покраснел и вдруг заговорил довольно чисто по-русски:
— Прошу вас, господин полковник, не оскорблять моей чести. Я офицер японской императорской армии. — И многозначительно добавил: — Я потомок Оямы[9]. Вы знаете такого маршала?
— Куда же вы дели свой мундир, потомок маршала? — спросил с иронией Волобой. — Кстати, вы на самом деле потомок Оямы или просто хотите напомнить мне некоторые страницы истории?
— Вы догадливы, господин полковник, — осклабился Мамура. — Я хотел вам напомнить страницы истории...
— Ясно. А вы не родственник, случайно, генерала Камацубары?[10]
— Нет, не родственник, — торопливо ответил пленный.
Волобою было неприятно говорить со спесивым майором. Но перед ним, судя но всему, сидел штабной офицер. Он должен был знать, что намеревается предпринять командующий японским 3-м фронтом генерал Усироку Дзюн, и это заставляло комбрига продолжать допрос.
— Не будем углубляться в дебри истории, — посоветовал Волобой. — Давайте поговорим о настоящем. Как вы расценили появление наших танков у вас в тылу?
— Мы думали, что ваши танки пойдут по Чохарской равнине на Жэхэ. Но вы пошли через Большой Хинган. Вы сошли с ума.
— Значит, вы считаете нас сумасшедшими?
— Это от потери крови. У вас кружится голова. Вам бы лежать в постели, а вы лезете на Хинган!
— Вы считаете его непроходимым?
— О, я понимаю: вы намерены быстро-быстро пройти с танками в центр Маньчжоу-ди-Го, хотите сделать блицкриг. Но вы можете попасть в смешное положение.
Мамура стал говорить о непроходимости Большого Хингана для танковых частей, о крутых подъемах и спусках, о горных узких тропинках, по которым могут пройти лишь мелкие подразделения пехоты. По его словам, комендант Халун-Аршанского укрепрайона долго смеялся, узнав, что русские танки пошли через Хинганский хребет.
— Смеялся, говорите? Не рано ли? Ведь смеется хорошо тот, кто смеется последним.
— Вы хотите хорошо смеяться? Но у вас впереди Хинган, а сзади Халун-Аршан. Там у нас много солдат. Вы не боитесь иметь такую силу у себя за спиной?
— Не пугайте. Были у нас немцы в тылу и под Корсунью, и под Яссами. И ничего получалось.
Волобой не без любопытства разглядывал представителя Гумбацу[11], и он показался ему чем-то похожим на эту ночную совку, что упрямо билась о лампочку, стараясь ее погасить. Удар слева, удар снизу — а лампочка все горит.
