«Как же она не уймется, вот уже четыре года…» – размышлял про себя Волшебник. Программист, который мог договориться с компьютером на всех языках, пытался найти решение этой задачи, словно он впервые изобретал некий новый язык к неизвестной ему системе, но шансы были, с рациональной точки зрения, невелики.
– Я не понимаю. Это сборник рассказов или анекдотов, что ты так легко перелистываешь страницы? В моей книге точно есть сюжет… – говорила Аля.
И она продолжала все говорить и говорить, вспоминая то резкий поворот у моста, который прижал ее к нему, то брызги воды под колесами, то поцелуй на светофоре, то мастурбацию на заднем сиденье машины, то пятичасовой марафон поцелуев в комнате без занавесок, то прогулку по Манежке, где завистливые взгляды однокурсниц… И тут она снова взглянула на скульптурный портрет, где косточка на скуле была в натуральную величину. Она прикоснулась к лицу Волшебника.
– Я поняла, ты должен сделать мне оргазм… – неожиданно для себя заявила она.
– Дело в оргазме? – И он прижал сильнее своей рукой ее руку к косточке на скуле, – я не уверен, что дело в этом.
– Я помню тот спектакль, – продолжал программист свою сдержанную речь, и Але казалось, что какой-то антивирус словно уничтожает в ней троян за трояном, и осознание того, что Волшебник – это обычный программист, которому никакие средства не могут помочь избавиться от подростковых прыщей, заполняло дыры в ее атипичной, плохо поддающейся программированию системе.
– Вечность и еще один день, – задумчиво, что-то вспоминая и одновременно выдумывая будущие события, говорил Волшебник, – я дам тебе этот день, нам нужно съездить для этого в одно местечко.
Он накинул помятую кожаную куртку и быстро повернул ключ в двери.
– Полетели, – бодро сказал Волшебник и жестом позвал Алю за собой.
Авто вздрогнуло, задребезжало. И Волшебник, которого вообще-то звали Максим, дал подребезжать белому средству передвижения еще секунд пятнадцать, задумавшись о чем-то. Где-то в глубине сознания она решила, что теперь будет называть его по имени, потому что, с рациональной точки зрения, которая иногда у нее появлялась вдруг, он не мог сделать для нее ничего волшебного ни сейчас, ни тогда.
Выезжая из небольшого дворика дома, в котором он поселился два года назад, он и не подумал объехать огромную лужу, и ручьи воды окатили машину со всех сторон, оставив грязные пятна на лобовом стекле. Он не хотел закрываться от Али. И взял ее руку, которую положил поверх своей, затем потянул переключатель.
Они ехали по полупустой дороге в отсутствии пробок, солнце вдруг передумало прятаться за скучившимися облаками, нашло лазейку, осветив их лица.
Аля сидела справа, с солнечной стороны. Она смотрела то на солнце, стараясь впитать в себя свет и тепло и отогреться от промерзлости и жестокости уходящей зимы, то в свете его лучей она смотрела на лицо Макса, жмурясь и улыбаясь, как кошка. Волшебник взглянул на нее и опустил защиту от солнца, может быть, потому, что ему не нравилось, как она жмурилась, а может быть, просто потому, что солнце справа мешало видеть ему дорогу.
Он опустил ее кресло и расслабленно вел автомобиль в направлении, которое он знал точно, а она не хотела спрашивать.
Она в задумчивости переключала радиостанции, подолгу не останавливаясь ни на одной… Потом, когда они притормозили на одном из светофоров, она приблизилось к нему, чтобы поцеловать.
– Нет, малыш, – сказал он. А она ничуть не расстроилась…
Аля расслабилась в кресле, и какое-то тепло, чувство давно забытого комфорта, вдруг появилось в ее теле. И она отдалась этим солнечным волнам, этой солнечной ванне, в которую то ли намеренно, то ли просто так, погрузил ее Максим.
Они ехали довольно долго. И деревья по разным сторонам дороги были будто готовы протянуть ей свои еще не покрытые зеленью лапы. Эти деревья, готовые вырастить на себе зеленую поросль, которая будет колыхаться на свежем ветру, словно приветствовали своими лысыми лапами тех, кто так же любил и хотел свет и тепло. Ей вспомнился Волконский и его дуб, а еще рябина под окном скульптора, которая была обглодана птицами, и почему-то обволакивающая бирючина Ирвинга, и те засохшие темные ели, похожие на призраки… И в полудреме она сама чувствовала себя высоким деревом, которое когда подрастет, увидит сверху все, что скрывается от других маленьких деревьев.
Несмотря на то, что Волшебник пытался заслониться от солнца, чтобы им обоим пришлось меньше щуриться на яркий свет, оно все равно играло в его карих глазах. И он, может быть, впервые за долгое время понял, что едет по этой жизни в нужном направлении. При трудном, но правильном освещении.
Солнце играло в кудрявых волосах Али, делая их золотистыми и пушистыми, потому что при его свете было видно каждую волосинку. А в ее зеленых глазах оно отражалось чем-то русалочьим и коварным, словно изумрудным.
Волшебник, кинув на нее взгляд, улыбнулся, как улыбаются люди, которые перестают думать о времени. И только седые волоски в его глянцевой черной шевелюре как будто напоминали Але:
