Наедине со своими скульптурами Влад любил подходить к законченным портретам, прикасаясь к их пластилиновым или покрытым специальной краской лицам. Он помнил всех своих моделей, потому что чувствовал их всей своей сущностью. И только пропуская через себя их любовь, боль, страдания, страх и радость, он мог воссоздать облик. Он, как и всякий скульптор, влюблялся в свою модель. И для него не было лица красивее, чем воссоздаваемый им образ. Точность в сходстве имела для него магическое значение. Для него было важно сделать именно двойника человека, который решил позировать ему, любителю, осязающему искусство своими большими руками. А когда он делал скульптуры в полный рост, то порой не спал ночами. Он мог работать сутками, как Микеланджело над статуей Давида. А закончив работу, наблюдал изменения, которые происходили с его моделями, с каким-то патологически нарастающим любопытством. И, тем не менее, отпускал их от себя с такой же легкостью. Своим моделям он любил рассказывать об оторванном ухе Ван Гога и мифах автопортрета Леонардо Да Винчи. Он свято верил в секрет того, для чего они делали это. Ведь автопортрет создавался художниками в самые кризисные моменты их жизни. И Вадим, воссоздавая двойников своих моделей, лепил их, как будто это они, его модели, не имея таланта так осязать лепку, как он, заново создавали свой образ сами, освобождаясь…
Скульптор уже закончил работу над глазами Али, но он был слегка неудовлетворен своей работой, и, мысленно ругаясь, что Али не было сейчас рядом с ним, он посмотрел на себя в зеркало. Влад представил, как его широкий рот с красиво очерченными губами прикасается к ее губам и замирает в поцелуе.
Бросившись к портрету, он стал убирать излишки пластилина, когда ему показалось, что губы Али начали напоминать ему губы своей погибшей жены. Но, отогнав это наваждение, он остановился, оперся локтем на подставку мольберта и ребром ладони убрал налипшие на лоб волосы. «Изобразить с улыбкой, или нет?.. Почему рот приоткрыт?.. Где же она, эта коварная маленькая женщина? Подскажи мне».
Тут в дверь позвонили. И так как она не была открыта, колокольчик под потолком издал раскачивающийся звук сопрано.
– Привет, – бодро сказала девушка.
– Ника? – улыбнулся мастер, смущаясь своего вида. Он сонно почесал за лопаткой и зевнул, изображая, что дремал.
– Привет. Я давно тебя не видела «за пазухой». Что-то случилось?
– не дожидаясь ответа, она быстрым оценивающим взглядом прогулялась по портрету, остановилась на слегка улыбающихся губах, – это что… она?
В ее реплике были удивление и тревога.
– Нет, – коротко ответил мастер.
Ника быстро скинула с себя одежду.
– Извини, я брила ноги целых три дня назад. И у меня сломался ноготь.
Надеюсь, это не помешает Вам слепить мою прекрасную фигуру, мой мастер.
– Ника, подожди минутку, не сейчас…
Он как будто хотел сказать что-то еще, но осекся на полуслове, увидев в зеркале отражение ее красивого молодого тела, покрытого загаром, точнее автозагаром.
Нике было шестнадцать. Она заканчивала школу. А один из старых олигархов попросил сделать для своего загородного дома скульптуру очень юной и очень красивой девушки. Ее грудь, которая так недавно оформилась, была эталоном голливудских фильмов, а ноги как будто только сошли с глянцевой обложки и торопились покорить сердца самых крупных олигархов на свете, эти ноги Ники в самых коротких мини-юбках. Но Ника, которая хотела быть богатой, не хотела олигархов. Эта скульптура была одной из немногих, которые Влад делал на заказ.
Непосредственность Ники и тот сексуальный подтекст, который она придавала скульптурным манипуляциям, мешали мастеру сосредоточиться на стилистической правильности скульптуры. Ее веселость и блондинистые волнистые волосы были для него как «Солнечный удар» Бунина среди повзрослевших женщин, с которыми он имел отношения.
К облегчению его мучений, Ника пока хотела сохранить невинность.
Мастер налил чаю. Из-за растерянности выкурил тонкую сигарету Али.
И принялся за работу. Ему мешали часы без цифр, он снял их со стены, остановил надоедливые тиканье, что, пожалуй, успокоило его.
– Ну что, мастер, время остановилось, давай ваяй. Что мне делать? – Ника улыбалась и жеманилась.
– Мне все равно, что ты будешь делать – ты же знаешь.
Она как-то легко подошла к нему, прильнула своей голой грудью. Он обнял ее, обоняя запах разрекламированных духов и чувствуя свою эрекцию.
– Все равно? Скажи, а скульпторы спят со своими моделями?
– Конечно. Когда скульптор и модель занимаются любовью, кажется, что есть кто-то третий, кого на самом деле нет. Это не совсем передаваемо… И не совсем понятно для тебя, наверное… – мастер задумался, – иногда художники и модели могут заниматься любовью, создавать художественное произведение, а потом больше вообще никогда не встретиться…
Он заглянул в ее прозрачные глаза.
Тут колокольчик снова издал свой раскачивающийся сопрано, и Аля появилась, можно сказать, в самый верный момент, в какой могла только появиться…
Не выпуская Нику из объятий, Влад сказал:
