Грустная девушка у жуткого озера полностью

– Поверить не могу, что у тебя нет толпы группиз, которые меняются каждую неделю, чтобы не наскучить.

Где мне не повредила бы толпа, в идеале не группиз, а кого-нибудь мощного и опытного, так это в момент, когда я сидел в засаде, весь был натянутый как струна, не пропускал ни птицы, ни снежинки, но больше все-таки скроллил ленту инстаграма и смотрел свою статистику в эпл мьюзик. Оба дела – очень увлекательные. Статистика предполагала часть бюджета, инстаграм фонтанировал идеями, как можно с этим бюджетом расправиться. Вот только меня ничего не привлекало. Я любил свою жизнь и не хотел ничего нового. И все-таки я торчал в глупейшей засаде, которая могла кончиться чем угодно. На мне были термобелье, десяток слоев одежды, длинная парка, но неподвижность сказывалась, я чувствовал, как коченею, деревенею, и это мне совсем не нравилось. Еще полчаса, решил я, а потом черт с ним, с планом, вернемся в институцию, пойдем на кухню – там всем нравилась Мари, попьем чаю, съедим по куску яблочного пирога, или, если повезет, – по куску кито-брауни, сравнительная новинка, чтобы угодить Ксении, удивительно вкусная. Я уже размечтался о горячем чае, о шоколадной горечи, которая будет распускаться на языке, и тут по закону дурацкого, никогда не привлекавшего меня жанра, появился подозреваемый.

Я испугался. Мари не могла разглядеть достаточно хорошо, а я находился в очень удачном месте, чтобы это сделать – и жалел. Не поймите меня неправильно, в институции я видел всякое, часто духовные болезни идут в паре с телесными, скажем, особенностями. Я видел несуразных и уродливых, тех, кого называли омерзительными, отвратительными, ужасными – часть из них была и до сих пор является моими друзьями, с частью мы никогда не сходились, но никакие из них никогда не вызывали дурных эмоций. Это была просто внешность, есть не так уж много вещей, которые можно с ней сделать. Контурирование не вытащит провалившийся в череп нос, симпатичный наряд не спрячет коррозию и наросты на коже, йога не исправит неестественно выгнутые позвонки и опасно торчащие кости. Не беда, ничего страшного, это просто внешнее. Как и внутреннее – это просто оно, диагностировали у тебя болезнь, или нет. Теперь, конечно, время для но, и это огромное НО было в том, что подозреваемый, нет, монстр – непонятно, необъяснимо – излучал опасность, был неприятным.

Он был высокий, крупный. Лицом был похож на смесь пекинеса и китайских бинтованных ног. Не самый приятный вид, но не это делало его жутким. Что же делало? Что вызывало гадливость, неприязнь на телесном уровне? По всему телу у него были крупные ожоги, шрамы – как от плетки, от чего-то, чем его били; вмятины – они должны были вызывать жалость, но я дрожал от омерзения, меня тошнило. Мне это совсем не нравилось, совсем. Нужно было делать фото. Они нужны были нам для расследования, но еще они явно понадобятся мне, чтобы убедиться, я не один испытываю это гадкое чувство. Я делал кадр за кадром, не забывал проверять, чтобы монстр был в фокусе, чтобы снимки были достаточно светлыми.

Монстр сделал шаг, еще шаг, почти подошел к склепу Мари, но вдруг остановился. Принюхался, втянул воздух посильнее и повернулся в мою сторону. Меня передернуло.

– А что, если он тебя унюхает?

Это был один из пунктов в нашем списке как не убиться о потенциально опасное существо.

– Лучшим вариантом, думаю, было бы то, чтобы меня там вообще не было. Мы можем купить камеру, установить ее в соседнем склепе, и все, никто ничем не рискует.

– Но я-то буду в своем! Никто ничем не рискует – это в смысле, ты ничем не рискуешь. Хотя даже это спорно. Представь, как улучшит продажи то, что ты стал свидетелем загадочного убийства?

– Никак не улучшит. Свидетельствовать я не буду, – я указал на шляпу. Мари недоумевающе поморгала, потом сообразила, виновато улыбнулась.

Она не вполне представляла, чем я болен. Явно думала, что это эксцентричная блажь известного музыканта – жить в институции в глуши, но, как бы оно ни выглядело, это была необходимость. Меня вдруг расстроило, что, если наша дружба продолжится и в скором времени не кончится ничьей загадочной смертью, Мари обязательно окажется свидетельницей моих приступов, плохих дней, и это ее оттолкнет. Я озвучил свои опасения.

– Не обещаю, что не испугаюсь, – ответила она, – это будет несправедливо. Но что пообещать могу – что не сбегу. Мне ведь тоже нравится проводить время в твоей компании и прекращать совсем не хочется.

Это внушало оптимизм. Я записал пару строк в заметках – обо всяких там распускающихся лепестках надежды, о том, что можно будет превратить их в музыку.

– Но что все-таки с запахом?

– Знаю! Мы воспользуемся одинаковым парфюмом, и даже если он тебя унюхает, решит, что это я бродила по кладбищу, я так иногда делаю.