Юрист еще долго пытался вывести Николаенко на «откровенный и честный разговор». Но его слова уже воспринимались не так остро, как в начале допроса. Не сделав паузы для получения согласия от собеседника, он продолжал разговор так, как будто уже заимел от Романа полное признание своей вины. Он много раз ссылался на вещественные доказательства, показания его коллег и даже на безобидных лесников, которые после дачи обоснованных и конкретных показаний уже отпущены на свободу.
Неожиданно для разгоряченного следователя, Роман поднял голову и стал смотреть на Лукина, не закончившего свое пространное выступление.
- Так в чем вы меня обвиняете? Вы можете это понятным языком сказать?
- А разве я непонятно говорю? - удивился Лукин. - В хищении золота из этого сосуда. Пока других обвинений мы не выдвигаем. Одно неясно: где сейчас находится ворованное золото? Его нужно взять и отдать единственно законному хозяину, государству. Мы ведь, Роман Константинович, сейчас, ведем разговор без протокола. Я прошу вас не говорить, что я, мол, не знаю, я не видел, я не помню или я не понимаю русских слов. Такой разговор приведет нас в никуда, а мы ищем обоюдную заинтересованность. Мы идем по пути компромиссов, не влезая в протокольную волокиту. О том решим, что надо записать в протокол. А что оставить сугубо между нами.
- Я вам еще на прошлом допросе все рассказал. Мне не надо никаких компромиссов, пишите все как оно есть, все мои признания и объяснения по вопросу, откуда эта зеленая штука взялась. И о том золоте, о котором вы так много говорите. Итак, патроны, холостые, мои. Да, я стрелял. Мы уезжали домой, я душой чувствовал, что в ближайшее время мы сюда не вернемся, потому что все передавалось геологам. Среди них был мой хороший товарищ, с которым мы в одной комнате жили. Учитывая наш отъезд, я туда и заехал, не проходя вглубь, около первого же сухостоя произвел три выстрела. Вон гильзы от тех холостых патронов у вас стоят. Это я беру на себя. А про ту болванку с золотом я ничего не знаю. Откуда оно могло взяться? Наше месторождение - пока только участок земли, без документального подтверждения. Это там, на глубине болотины лежит золото. Заключать каких-либо соглашений я с вами не буду. Искать выхода из положения мне не надо. Когда мы подъехали к Лесной полосе, я остановил бульдозер. Зашел в балок, взял свой табельный карабин и, ни от кого не прячась, три раза выстрелил, так я в душе попрощался с товарищем. После чего подошел к балку, через открытую дверь передал карабин лесникам. Вернулся к бульдозеру, и мы стали догонять Валентина и горного мастера Савченко. Догнали их, когда они на погреба вышли. Уже темнело. Больше я ничего прояснить не могу. Рассказал, как оно все и было. Менять свои показания я не буду, они откровенны.
Лукин зашевелился, достал из черной, как уголь, папки два исписанных листа и стал громко читать:
-
- Как хотите, так и понимайте, я на очной ставке не был, и вообще не знаю, нужна ли она по неизвестно какому поводу. Это ваше дело, вот вы и разбирайтесь. Я настаиваю на своих показаниях. Показания Куприна мне ничего не доказывают. Он сам говорит, что вместе с бригадиром безвылазно в балке сидел, босиком и в майке.
«Лукин нагнулся к столу и нажал кнопку, видимо, позвонил в соседнюю комнату. Сразу же в дверь вошли двое, хорошо одетые и симпатичные парни. Они стали задавать мне какие-то странные вопросы про Савченко, - вспоминал Николаенко. - Один из вопросов, как они сами сказали, самый важный:
- На экспертизу были взяты телогрейки. Ваша и Савченко. В карманах обнаружены следы золота.
- О каком золоте вы говорите? Как это может быть, когда я золота уже два сезона не видел?! Наша бригада безвылазно живет в тайге. Мы бьем зимники и устраиваем по распадкам летние дороги. А что насчет горного мастера, то я не знаю, откуда у него в карманах золото может быть. Может, он семечки золотые щелкает. У него и спросите.
Трое следователей, наверно, обиделись на мои слова по золотым семечкам и начали задавать мне больше перекрестных вопросов. Я на какие отвечал, а какие оставлял без ответа.
