– Именно так, – произнес околоточный надзиратель и невольно посмотрел на Воловцова.
– Так вот, спешу доложить вам, что домовладелица Кокошина Марья Степановна скончалась от ожогов, не совместимых с жизнью.
– То есть она загорелась живой? – спросил Воловцов, хотя вопрос этот был уже излишним.
– Да, она загорелась, когда была еще жива, – ответил доктор Живаго. – Более того, мною не усмотрено абсолютно никаких признаков насильственной смерти и ни малейших следов сопротивления со стороны старушки.
– Но… – хотел было что-то сказать Иван Федорович, но осекся, заметив торжествующий взгляд околоточного надзирателя Петухова. Что ж, пари ему проиграно, и следовало это признать…
– Это, конечно, мое предварительное заключение, – видя, как помрачнел московский гость, произнес Живаго. – Но вскрытие, я полагаю, покажет в легких наличие дыма, что только подтвердит мое первоначальное заключение: Кокошина еще дышала, когда уже горела. Впрочем, давайте отложим проставление точки на этом вопросе до результатов вскрытия…
– И когда нам их ожидать? – выделив слово «нам», спросил торжествующий победу Петухов.
– Вскрытие трупа я проведу сегодня во второй половине дня, – ответил доктор. – Это значит, что официальное медицинское заключение вы получите завтра…
Когда он, откланявшись, ушел, засобирался и Воловцов.
– Поздравляю вас, вы выиграли пари, – с трудом заставил себя произнести эти слова Иван Федорович. – А я проиграл…
– Бывает, – снисходительно ответил околоточный надзиратель, довольный, что сбил спесь с этого московского следователя. Будет знать теперь, что здешние служители благочиния и законопорядка тоже не лыком шиты… Но Петухов оказался прав не полностью. А лучше сказать, и вовсе оказался не прав. Спесь или, скорее, уверенность в версии, что Кокошина была убита, – да, у Воловцова малость пошатнулась, но только самую малость. Теперь оставалось дождаться приезда сына. И если в квартире Марьи Степановны Кокошиной пропали деньги, драгоценности или еще что-либо, значит, версия Воловцова верна. И вообще, московские следователи по наиважнейшим делам, господин Петухов, просто так не сдаются…
– Ну, что там? – Тетка сгорала от нетерпения и, чего ж поделать с этими женщинами, от любопытства.
– Пока не знаю, – честно ответил Иван Федорович.
– Но она же не наложила на себя руки? – округлила глаза Феодора Силантьевна.
– Из трех версий: несчастный случай, самоубиение и убийство, версия самоубийства покуда самая реально доказуемая, – уныло проговорил Воловцов.
– Но это же уму непостижимо: облиться керосином и зажечься! – всплеснула руками тетушка. – Это же какие муки ей, бедняжке, пришлось претерпеть! Что, повеситься нельзя было на худой конец? – начала рассуждать сама с собой Феодора Силантьевна. – Мышиного яду в еду себе подсыпать или в питье, или вены порезать, как институтки от неразделенной любви часто практикуют? Что за выбор такой? – Она бессильно опустилась на табурет. – Нет, не верю… Скверного, конечно, характеру была покойница, но чтобы руки на себя наложить… Да еще та-а-ак…
– Я тоже не верю, – отозвался на тетушкину тираду Иван Федорович. – Однако следует признать, что подобного рода самоубийства встречаются. К примеру, в Москве в прошлом году один юноша из мещанского сословия, из-за несчастной любви, опять же, покончил жизнь самоубийством, наткнувшись на ножницы…
– Как это, «наткнувшись на ножницы»? – поначалу и не сообразила тетушка.
– А так: развел ножницы острыми концами кверху, зажал крепко и упал на них лицом, чтобы концы попали в глаза. Они и вошли через глаза в череп…
– Батюшки! – даже приоткрыла рот Феодора Силантьевна. – Экие страсти ты рассказываешь…
– А нынче по весне один пожилой человек в больших чинах и кавалер многих орденов в крайне нервическом расстройстве из-за дочери, сбежавшей из дома с каким-то коряком и уехавшей с ним на Камчатку, сбросился в своем доме с лестничной площадки второго этажа вниз головой на мраморный пол…
– И убился? – аж привстала с табурета тетушка.
– Нет, на первый раз он не убился, – ответил Иван Федорович. – Весь переломанный и окровавленный, он как-то умудрился снова забраться по ступеням на второй этаж, верно, ползком, и сызнова сбросился вниз головой на мраморный пол…
– И убился теперь? – пораженная представленною картиною, спросила Феодора Силантьевна.
– На сей раз убился. Череп его раскололся на куски, как грецкий орех, если по нему стукнуть молотком. А ведь в его кабинете в ящике письменного стола лежал заряженный револьвер. Вполне мог пустить себе пулю в висок. Или в рот. А то и в сердце. Без всяческих мучений…
До конца дня тетушка ходила под впечатлением услышанного от племянника и жалела его. «Это ж надо, какие дела Ване приходится расследовать, – рассуждала она сама про себя. – И как только у него нервы выдерживают с таким горем несусветным и напастями сталкиваться…»
