– Совершенно верно, молодой человек, – уважительно глянул на Пескова Григорий Наумович. – Для акта протеста необходимы зрители. Толпа людей. Или хотя бы несколько человек. А что делает наша хозяйка? Если представить себе на миг, что она самосожглась, чего я совершенно не допускаю… Она обливается керосином, находясь в одиночестве! Невероятно! Невозможно! Нонсенс! К тому же самоубиение никак не вяжется с ее характером. Она не была подвержена изменению настроения, что бывает с барышнями, очень нервическими и крайне чувствительными, не имела привычки мельтешить и торопиться, что указывало бы на наличие неразрешенных дел и забот, которые иногда становятся непреодолимыми и приводят к самоубийству неуровновешенные натуры… И, кроме того, я никогда, ни единого разу не видел ее взволнованной или растерянной. Это был ровный в своем поведении и, смею утверждать, в мыслях человек, совершенно не склонный к подобным эксцессам, как самоубийство. Да и незачем ей было себя убивать, господа. Ведь у Марьи Степановны все было четко налажено, все шло своим чередом, как исправный часовой механизм. У нее все было хорошо, применительно, конечно, к нашей российской жизни. А потом, в старости люди очень редко отваживаются на самоубийство. Кроме того, это считается большим грехом, а она была весьма набожная. Нет, милостивые судари, – Шац снова обвел взглядом Пескова и Воловцова, которые слушали его с нескрываемым интересом, – Марью Степановну Кокошину положительно убили!
– Вы сказали нам очень важные вещи, господин Шац, – после минутной паузы раздумчиво произнес Иван Федорович. – И мы весьма благодарны вам за это… Но, прошу прощения, я вас перебил. Вы, кажется, начали говорить, что просто не хотели вмешиваться, услышав шум наверху, в покоях вашей хозяйки.
– Да, именно так я и говорил, – ответил Григорий Наумович. – Ведь вы, придя ко мне с целью узнать, не знаю ли я что про убийство госпожи Кокошиной, начали с того, что стали расспрашивать меня о моих коммерческих занятиях. Скажите, мне это надо? Я лишь бедный еврей, который никого не трогает и очень не хочет, чтобы трогали его. Вот поэтому, чтобы меньше знать и чтобы вы проявили ко мне минимум интереса, я только выглянул в коридор и прислушался. А потом закрыл дверь и улегся обратно в постель…
– Понятно, господин Шац, – сказал Воловцов, поднимаясь со стула. – Больше вопросов мы к вам не имеем.
– Надеюсь, вы меня не подозреваете? – сморгнув, серьезно спросил Григорий Наумович.
– Не подозреваем, – ответил за себя и за титулярного советника Пескова Иван Федорович.
Григорий Наумович снова сморгнул и успокоенно улыбнулся…
Квартира Шаца была первой по левую сторону от лестницы. Рядом с ней, в том же коридорчике, находилась квартира отставного унтера Кирьяна Петровича Корноухова. Унтеру было около восьмидесяти лет, но он выглядел достаточно крепким и бодрым, конечно, применительно к своему возрасту. Его квартирка представляла собой небольшую опрятную кухоньку, расположенную рядом с прихожей, и комнатку-спальню, где отставной унтер проводил большую часть своей теперешней жизни, глядя в окно. Окно комнатки выходило во двор, прямо на входную калитку, и старик мог видеть всех, кто входил или выходил из их дома. К нему-то и направили свои стопы после посещения Шаца два следователя, рязанский и московский.
– А я что-то не видел, как вы во двор попали, – такою фразой встретил их старик Корноухов.
– Так мы через боковую калитку во двор зашли, потому и не видели вы, – ответил Воловцов. – А вы что, видите всех, кто входит и выходит?
– А то, конечно, вижу, – ответил отставной унтер. – Мне, с позволения сказать, по возрасту моему положено дома сидеть да в окошко глядеть. С чем пожаловали к старику?
– Мы, Кирьян Петрович, по поводу гибели вашей хозяйки, – пояснил Песков. – Хотим вам задать несколько вопросов…
– А вы кто такие, с позволения сказать? – остро посмотрел на следователей отставной унтер. – А то, ежели у вас нет к задаванию вопросов никаких полномочий, так я и отвечать не стану.
– Мы, Кирьян Петрович, судебные следователи, – напустил на себя строгости Песков. – Я – Песков, Виталий Викторович. А это, – он указал на Воловцова – судебный следователь по наиважнейшим делам Воловцов, Иван Федорович.
– А документы какие у вас имеются? – прищурился старик. – А то ноне, с позволения сказать, самозванцев-то хватает…
– Имеются, – кивнул Песков и, достав бумагу с печатью, показал ее старику: – Устраивает, дед?
– Вполне. – Отставной унтер разом сделался серьезным и перевел взор на Ивана Федоровича: – А ваш где, с позволения сказать, документик?
– Мой
– Так вы племянник Феодоры Силантьевны? Так бы сразу и сказали… Как она, с позволения сказать?
– Благодарю вас, – улыбнулся Воловцов. – Тетушка моя пребывает в добром здравии. Велела справиться также и о вашем здоровье, – соврал Иван Федорович.
