Гудбай, Россия полностью

После смерти Сталина все поняли, что и Берия тоже предатель. Тогда расстреляли Берию. А чуть позже вскрылось, что и Сталин-то был врагом, вредителем и предателем. А вместе с ним и большая часть Политбюро. Тогда Сталина вынесли из Мавзолея, а Политбюро и примкнувшего к ним Шепилова разогнали честные партийцы во главе с Хрущевым. Прошло несколько лет, и выяснилось, что Хрущев был волюнтаристом, проходимцем, авантюристом и врагом. Тогда Брежнев отправил Хрущева на пенсию. Вскоре Брежнев умер, и выяснилось, что он был маразматиком, вредителем и причиной застоя…

Ох уж эти враги. Вот если бы не они, то точно коммунизм построили бы!»[49]

У немалой части народа животный страх стал причиной «стокгольмского» синдрома — «идентификации с агрессором»[50]. Смысл синдрома заключается в возникновении симпатии между заложником и террористом в процессе длительного пребывания вместе. Как результат — заложник (народ) начинает выступать на стороне бандитов, в данном случае — на стороне Сталина и советского режима. Мне повезло родиться в другое время, но в той же стране и при том же режиме.

С диалектическим материализмом или философией марксизма-ленинизма было не легче. Можно было понять, что такое «материализм» и «диалектика», но будучи сопряженными, эти два понятия казались мне словоблудием. И не только мне.

«Диалектический материализм, — писал Николай Бердяев, — есть нелепое соединение несоединимого, и потому неизбежно исчезает или диалектика, или материализм. Но генеральная линия в советской философии утверждается между ересью механицизма (исчезновение диалектики) и ересью идеалистической диалектики (исчезновение материализма).

Это и есть классический, революционный диалектический материализм, дальше развитый В. Лениным.

Диалектический материализм невозможен, и получается постоянный конфликт между диалектикой и материализмом»[51].

Более того, «теория коммунизма» имела большое сходство с христианством, где есть БОГ-ОТЕЦ (Ленин), БОГ-СЫН (Сталин) и СВЯТОЙ ДУХ (марксизм-ленинизм) и где присутствует вера в сверхъестественный объект (коммунизм)[52].

Я предпринял две попытки применить диалектический материализм, сделав доклад на тему «Будет ли принуждение личности при коммунизме?» и написав реферат на тему «О некоторых философских аспектах теории гена». Ничего хорошего из этого не вышло: доклад обнаружил мою нелояльность и критицизм коммунистической теории, а реферат — опасность применения гносеологии диалектического материализма в условиях тоталитарного режима (смотри очерк «Докторат»).

Альтернативно я увлекся гносеологией немецкого философа Иммануила Канта[53], в частности вопросами процесса познания, проблемами бытия, человека и этики. В читальном зале я нашел и прочитал его «Критику чистого разума». Чтиво трудное, но тем и интересное. Кант различал мир как он есть сам по себе (то есть вне разума) — «вещь в себе» и мир как он дан в явлении, то есть в опыте. Эта «вещь в себе» звучала как вызов или призыв к исследованиям. Наш рассудок, согласно Канту, имеет дело с априорными категориями, которые суть «формы мышления». Он выделял 12 категорий рассудка[54]:

Категории количества:

Единство

Множество

Цельность

Категории отношения

Субстанция и принадлежность

Причина и следствие

Взаимодействие

Категории качества

Реальность

Отрицание

Ограничение

Категории модальности

Возможность и невозможность

Существование и несуществование

Необходимость и случайность

Казалось, в них можно уложить весь реальный мир!

Другим философом, завладевшим моим интересом к гносеологии, был Барух Спиноза (1632–1677) — разработчик теории субстанции, познания и этики. Спиноза исходил из математической строгости в применении разума. Он ввел термин «врожденные идеи» — это знания и представления, которые не могут быть приобретены, потому что не имеют отношения к чувственному миру (к ним относятся логические аксиомы). Интеллектуальной интуицией Декарт, а позже и Спиноза называли понимание сути предмета, которое получено с помощью интуиции (духовного видения), непосредственное понимание сущности вещи.

По сравнению с системами Канта и Спинозы курс лекций по марксистской философии был образцом примитивизма. На этих лекциях я садился подальше и читал полюбившие книги Лиона Фейхтвангера («Иудейская война», «Испанская баллада», «Еврей Зюсс»), Ильи Эренбурга («Буря»), Исаака Бабеля («Одесские рассказы») и другие. Этим марксистская философия мне и запомнилась.