Он не мог припомнить, скольких столичных путешественников уже убил, но все они были богачами и имели при себе роскошные драгоценности, поэтому он и выбирал их в качестве жертв, а если при себе у путников не имелось ничего стоящего, то это были какие-то крестьяне или просто нищие провинциалы. То есть все знания разбойника о столице ограничивались тем, что там живут люди при достатке, владеющие множеством дорогих и роскошных вещей. И ему вполне хватало этих знаний и такого понимания порядка вещей. Ему даже не нужно было утруждать себя мыслями о том, в какой стороне света находится столица.
Женщина очень ценила и берегла свои гребни, шпильки и украшения для волос кандзаси, румяна и помаду. Стоило ему лишь едва заметно запачкать одежды своими грязными или измазанными кровью горных зверей руками, как она немедля начинала отчитывать его за это. И правда, одежда для нее была жизненно важна, и она отдавала все силы, чтобы ее беречь, поэтому заставляла разбойника быть аккуратным со всеми вещами в их владении и наказывала ему содержать дом в порядке и регулярно ремонтировать, если появлялась необходимость. Одного комплекта одежды вроде косодэ[12] и шнурка хосохимо, чтобы подпоясаться, было недостаточно. Требовалось бессчетное количество такой одежды и шнурков, многие из которых потом шли на выброс, если случалось завязать их в слишком причудливой манере. Также нужно было множество украшений, подходящих друг к другу, чтобы создать всего один эффектный и завершенный образ. Мужчина взирал на все это с большим удивлением, а потом издавал благоговейный вздох восхищения. Он был уже согласен на все, полностью отдался этим, как ему казалось, магии и колдовству, когда для создания одного красивого образа использовались какие-то отдельные фрагменты и вещички, которые сами по себе не имели никакой ценности, но, соединенные вместе, рождали красоту. Потом их можно было использовать вновь по отдельности, поэтому он соглашался помогать дополнять эту красоту.
Мужчина рубил горные деревья, а потом по приказу женщины изготавливал из них всевозможные вещицы. Сначала сами вещицы, а потом другие детали, которые использовались для них. При этом, пока он их делал, не особенно понимал, что именно мастерит. Например, кодза — маленький раскладной стульчик. В ясную погоду женщина выносила его на улицу, садилась на него и, смежив веки, коротала время в тени деревьев. Дома она делала то же самое — садилась в кресло-корзинку с подлокотниками и погружалась глубоко в свои мысли, что мужчине казалось крайне загадочным, чарующим и одновременно до невозможности соблазнительным. Для него это было сродни настоящему колдовству, которое взаправду творилось на его глазах и которому он сам оказывался причастен, и он испытывал небывалое чувство благоговения и восхищения к результатам этой волшбы.
Хромая служанка каждое утро приводила в порядок и расчесывала длинные черные волосы женщины. Для этого мужчина ходил к особенно далекому горному потоку за чистейшей водой и потом хранил в памяти эти моменты тяжелого труда, которому он придавал большое значение. Ему страстно хотелось самому стать частью этой колдовской силы. Как-то раз он даже хотел своими руками расчесать черные волосы женщины, но она его отчитала и сбросила его грубые руки, сочтя их неподходящими. Он же, как ребенок, в смущении отдернул их и подумал, что это подобно стремлению к несбыточной мечте — не иметь возможности приобщиться к рождению образа такой красоты, когда наводят лоск на волосы, потом заплетают их, умывают лицо и так далее.
— Эка невидаль… — промолвил он, вертя в руках узорчатый гребень и украшенную шпильку. Еще недавно он не видел в этих вещицах никакого смысла и ценности, а теперь полностью принял суть гармонии и связи между вещами, понял смысл украшений. Постиг он и колдовство. Колдовство — это душа вещей. Внутри каждой вещи заключена душа.
— А ну не тереби их! Вот зачем как будто специально каждый день лезешь своими руками…
— Потому что это удивительно…
— Что удивительно?
— Да так ведь и не скажешь что, — смутился мужчина. Для него это было удивительно, но понять, чему именно он поражался, до конца не мог.
А еще в сердце мужчины поселился страх перед столицей. Нет, этот страх был не сродни боязни чего-то, а скорее беспокойством или стыдом за то, что он чего-то не понимал. Страх больше походил на чувство позора, что испытывает мудрец, когда ему задают вопрос, на который у него нет ответа. Когда женщина произносила слово «столица», его сердце замирало. Однако, поскольку он никогда ничего не боялся, его душе в принципе не было знакомо чувство страха и стыда. Поэтому в конечном итоге он стал испытывать к столице одну лишь неприязнь.