Как-то вечером Выгон, зашедший проведать своего земляка, стал свидетелем любопытной сценки. Они ещё не успели обменяться последними новостями, как в барак вошли староста с новичком, которого тот представил в качестве воспитателя, назначенного на эту должность после окончания спецкурсов. После ухода старосты завязался непринуждённый разговор. Попытка воспитателя захватить инициативу успехом не увенчалась. Пришлось сразу же отбиваться от градом посыпавшихся вопросов, начиная с традиционных: где судили? по какой статье? и т. д. Спрашивали обо всём: о сроке обучения на курсах культурно-воспитательного отдела, кого принимают, какой оклад, что изучают, каковы обязанности и др. Курсами, как пояснил воспитатель, руководит КВО лагеря. Обучалось в группе 40 человек. Программа рассчитана на 260 часов и включала овладение политминимумом, формами и методами культурно-воспитательной работы. Изучалась книга Фирина «Итоги Беломорстроя», директивы ГУЛАГа и КВО Дмитровлага, вопросы организации производства. Обучение включало прохождение месячной практики по должности. Курсы были постоянными и готовили кадры для всех девяти районов лагеря. За год предусматривалось обучить 215 человек.
Наиболее грамотные заключённые, занятые на физических работах, искали любую возможность избавиться от них. Потому и вызывал интерес каждый специалист, окончивший в лагере курсы с отрывом от производства. Только вот попасть на них было не так-то просто, особенно физически здоровому. Нужно было не только найти ключик к тому, от кого зависела рекомендация на учёбу. Тут ведущую роль играли не желание, не трудовые заслуги, а принцип землячества, дружба, зародившаяся в тюрьме, на пересылке, в лагере. Не последнюю роль играла известная российская привычка «подмазать» да «умаслить».
Лагеря, по мнению отцов ГУЛАГа, должны были стать хорошей школой интернационального воспитания, где бы цементировалась дружба народов. И везли в Дмитровлаг заключённых со всех союзных республик этапами, в которых порой всего несколько человек кое-как владели русским языком. Рассасывались они по лагерным пунктам и становились бессловесной рабочей силой, еле понимавшей, что от них требовали тюремные баи и их подручные. Наконец кому-то из руководства лагеря пришла мысль создать отряды заключённых по национальному принципу, и набралось таких отрядов свыше ста. Потребовался руководящий административно-командный и инженерно-технический состав со знанием языка осуждённых соответствующей республики. И вот бывший бай или князь, осуждённый по составу контрреволюционного преступления или за политический бандитизм, заняв соответствующую должность, погонял палкой своих соплеменников, выколачивая из них проценты и тем самым льготы для себя. И воочию убеждался дехканин, что как ни крути, а большой человек на родине — и в лагере большой человек. Потому и здесь придётся везти его в рай на собственном горбу.
Особая роль в подхлёстывании трудового энтузиазма в лагерях отводилась системе зачётов рабочих дней в срок отбытого наказания, получившей распространение с 1931 года. Вот уж где по-настоящему проявили себя пенитенциарные теоретики, стремясь не отстать от теоретиков в области уголовного права. Они сумели доказать, что убийцы, воры, грабители, насильники куда менее опасны, чем занимавшиеся антисоветской агитацией. А если этим занимались бывшие представители господствовавших классов или идейные противники большевиков, то и получать срок они должны были больший по сравнению с несознательными рабочими ИЛИ крестьянами, обругавшими советскую власть. Пенитенциарные теоретики смогли обосновать наличие классовой борьбы в лагерях. Поэтому осуждённые за контрреволюционные преступления или уголовные деяния, но принадлежавшие по социальному происхождению к представителям «бывших», подлежали более позднему освобождению, чем выходцы из рабочих и крестьян при одинаковых сроках наказания (это социальное происхождение очень любили записывать в анкете арестованные уголовники-рецидивисты, раскусив давно снисходительное отношение новой власти к социально близким ей). Социально близкие диктатуре пролетариата нуждались в отеческой заботе, если, разумеется, осуждены не за покушение на эту самую власть. Отсюда и дифференцированная шкала зачётов рабочих дней. И чем меньше был близок заключённый к советской власти, тем и меньше ему полагалось зачётов за равный труд.
