— Сватай, Тимофей, — сказал кто-то из собравшихся вокруг них.
— А что? Не пойдешь за меня? Не гляди, куда забрел, лишь сапог бы не извел! — крикнул он, молодцевато притопнув ногой, и так лихо повел усами, что все за животы схватились.
Громовой смех покрыл его слова, но Тимофея это не смутило. Он подошел вплотную к Христе и начал ласково заглядывать ей в глаза. Христе сперва было смешно, но, когда набралось много людей, ей стало стыдно и страшно. Потупив глаза, она отступила к печи. Тимофей пошел за ней.
— Сердечко! — крикнул он тонким голосом.
— Чего вы пристали ко мне? Убирайтесь! — с возмущением сказала Христя.
— Паникадило души моей! — крикнул он снова, ударив себя кулаком в грудь.
Люди так и покатились со смеху, а Тимофей стоит перед Христей, бьет себя в грудь и выкрикивает:
— Ты та, кого жаждала душа моя! Приди же, ближняя моя, добрая моя, голубица моя! Приди в мои объятия! — Он распростер руки, намереваясь обнять Христю.
— Тимофей! Ты что? — раздался вдруг позади него чей-то голос.
Пономарь оглянулся, и руки его опустились: перед ним стоял батюшка.
— Совсем осрамил девушку, — сказал отец Николай, взглянув на Христю, у которой щеки горели, как маков цвет.
Тимофей отошел, давая дорогу батюшке, который прощался с хозяевами и гостями, порываясь уйти.
— Отец Николай, а на дорогу разве не надо выпить? — и Загнибида заискивающе заглядывал батюшке в глаза.
Отец Николай засмеялся.
— На дорогу? Ах, чтоб вас! Давайте уж!
— Я вам наливочки, — суетился Загнибида. — Такой наливочки — губы слипаются! Олена Ивановна! Наливочки сюда! Позапрошлогодней! — крикнул он жене.
Олена Ивановна принесла бутылку с наливкой.
— Сама и попотчуй.
Олена Ивановна налила.
— Хороша, хороша! — похваливал отец Николай, понемногу отпивая из чарки.
— А вам, отец дьякон? Наливочки? — предлагает Загнибида.
— Свинячьего пойла? — крикнул дьякон. — Нет! Водочки мне дайте!
— А может, рому — для бодрости? У меня хороший ром, у немца брал.
— Не терплю я эти заграничные штучки. От них только в животе булькает и голова болит. Нет лучшего напитка, чем наша родная водочка! Чем больше ее пьешь, тем вкуснее она делается. Правда? — крикнул он, хлопнув Колесника по плечу.
— Правда, ром к чаю — дивная вещь.
— То-то же. А для начала — водки! Дернул — и все! Дерзай, чадо! — крикнул он, запрокидывая чарку, и торопливо вышел на крыльцо, где ждал его батюшка.
— Пошли вам Бог счастья! — напутствовал его Колесник.
Вслед за дьяконом вышли хозяин, хозяйка и кое-кто из гостей.
— Пропустите! Пропустите! — шамкал беззубым ртом псаломщик, протискиваясь вперед.
— Ты же слышал, что я тебе наказывала, старый черт! — крикнула псаломщица, схватив его сзади за волосы.
— Слыхал, слыхал! — сказал псаломщик и, вырвавшись, скрылся в сенях.
— Ох ты, моя красавица неписаная! — крикнул Тимофей, уходя, и ущипнул Христю.
Она размахнулась и ударила его кулаком по спине.
— Вот так посватала! Молодчина! — сказал кто-то.
— Кто кого? — спросил Колесник.
— Вон эта девка — Тимофея.
Колесник взглянул на Христю. Красная и разгневанная, стояла она около печи.
— Где ты, душечка, была? — спросил Колесник, подходя к ней. — Я же с тобой и не христосовался. Христос воскрес!
Не успела Христя рта раскрыть, как Колесник ее уже обнял.
— Не очень, Костя, не очень! Гляди, как бы ты губы не обжег! — сказал ему толстый торговец.
— И я не христосовался, — сказал какой-то невзрачный гнилозубый мужчина и чмокнул Христю в щеку.
Толстый лавочник тоже приложился к ней жирными слюнявыми губами. Христя не знала, куда ей деться от стыда и что делать — плевать ли в глаза этим пьянчугам, ругаться или плакать.
— Стой! — крикнул вернувшийся с крыльца Загнибида, увидя, как Христя вырывается из крепких рук Колесника.
— Константин! Что ты делаешь? Подожди же, я жене расскажу, — сказал он.
— Ее дома нет, — сказал Колесник, выпуская Христю. Та бросилась вон из кухни и в сенях чуть не сбила с ног хозяйку.
— Куда ты несешься как сумасшедшая? — спросила Олена Ивановна.
— Да он… они… ну их совсем! — жаловалась плачущая Христя: — Раз так, я все брошу!
— Что там такое? — спросила Олена Ивановна.
— Тссс… — послышалось из кухни.
— Не трогай хозяйского добра! — направляясь к сеням, крикнул Загнибида: — Не трогай!
— Что ты мелешь? — спросила его Олена Ивановна. — И это называется благородные люди. — Она с разгневанным видом прошла в комнату.
— Вот так дело! Кто кислицу поел, а кто оскомину набил, — сказал Загнибида, почесывая затылок.
— Так и у меня, — покачивая головой, сочувственно произнес Колесник.
— Горе, брат, эти жены! — сокрушался Загнибида.
— Горе, — как эхо, откликнулся Колесник.
— А горе залить надо, — вмешался в разговор толстый лавочник.
— А в самом деле! — согласился Колесник.
— Пойдем, — пригласил их Загнибида.
— Погоди. Эти паны там! И зачем ты их пригласил? — говорит лавочник.
— Разве я их просил? Сами набились. Не выгнать же мне их!
Только Загнибида сказал это, как из комнаты выходят Рубец и Кныш.
— Попили, поели у вас, Петро Лукич, — сказал Рубец. — Пора и домой.
— Куда? Так рано? Я и не видел, попробовали вы хоть что-нибудь.
— Всего попробовали вволю! — сказал Кныш.
