— Вот оказия! — входя в хату, сказал Карпо. — Из волости сейчас наряд прибудет. Нельзя хоронить.
— Почему?
— Да видишь — все это проклятое дело… Старшина говорит: может, она сама на себя руки наложила. Надо известить станового. Пока становой не прикатит, делать ничего нельзя.
— Так до него ж не близко — тридцать верст. Пока туда да обратно будут ехать, дня три пройдет.
— Хоть бы и неделя — все равно!
Одарка только пожала плечами, встала и зажгла свет.
Как ни тяжела чужая беда, а свои заботы ближе к сердцу. И у Одарки полно хлопот. Ночь на дворе, дети уже сонные, а она еще ужина не готовила. Заметалась Одарка по хате печь топить, муку достать.
— Подождите немного, деточки, я сейчас галушки сварю.
— Мама, — окликнула ее Оленка.
— Что, доченька?
— А кто умер?
— Бабуся.
— И не будет ее больше… В яму — бух, — говорит Оленка, показывая ручонкой, как упадет бабуся в яму.
«И этого еще долго ждать», — с горечью подумала Одарка, замешивая тесто в большом и широком глиняном горшке.
— Поскорее состряпай ужин, — сказал Карпо, — а я пойду погляжу, что там делается. — И он вышел из хаты.
Одарка окликнула его.
— Карпо!
— Чего тебе? — отозвался он из сеней.
— Не забудь там платок взять.
— Какой?
— Да мой. Надо же было ей глаза прикрыть.
— Ладно…
Одарка хлопотала у печи. Дети забились в угол нар и оттуда молча следили за работой матери. А у той все не ладилось. Сырые кизяки больше трещали, чем горели, и, чтобы поддержать огонь в печи, Одарке пришлось несколько раз подбрасывать сухую солому. Вспыхнувший сноп ярко освещал хату, огненные блики скользили по черным стеклам окон, по стене метались длинные тени, видно, как Одарка бросает галушки в горшок с кипящей водой. Но сгорит солома, погаснет свет — и тень Одарки куда-то исчезает, и сама она погружается в сумрак… потом подбрасывает еще пучок соломы… и снова колышутся тени в хате.
— Смотри, смотри… Вот мамина рука… Вот голова… нос, — говорит Миколка, указывая пальцем на стену.
Оленка посмотрела, и они дружно засмеялись. Одарка рада, что дети играют, и продолжает усердно работать.
Вот и ужин готов. А Карпо еще не вернулся. Что его там задержало?
— Посидите, деточки… Я побегу отца позову. — И Одарка вышла из хаты.
В Приськиной хате еле тлеет огонек в плошке, тускло освещая верхнюю часть комнаты, а внизу царит густой сумрак. На нарах, прикрытое платком, чернеет тело Приськи. Порой на него падает отблеск из колеблющегося пламени плошки, — кажется, будто платок шевелится, — и быстро ускользает. На лавке у стены безмолвно сидят Кирило и Панько.
— А что тут у вас — благополучно? — войдя в хату, с трубкой в зубах, спросил Грыцько.
— Что ж тут может быть? Мертвая лежит… — ответил Панько, указав на нары.
Грыцько, выпустив изо рта дым, повернулся и посмотрел на умершую.
— Вот Карпо пришел за платком, — сказал Кирило. — Жена его закрыла глаза покойной… так он хочет его взять… Отдать?
— А кто видел, как она закрыла глаза?
— Мы не видели… Он говорит.
— Нельзя. Пока становой не приедет.
— Своего взять нельзя?
— Своего? — буркнул Грыцько, сплюнув. — А откуда мы знаем, что это твое? Может, кто задушил старуху и прикрыл сверху платком.
Карпо вздрогнул. «Вот это так! Еще из-за платка напасть будет», — словно молотком застучало в голове. Грустные предчувствия закрались в его душу.
— Карпо! Карпо!
На пороге хаты стояла Одарка.
— Иди ужинать.
— Нельзя, говорят, платка брать, — сказал Карпо жене.
— Почему? Это ж мой платок, — удивилась Одарка.
— Нельзя — и все! — сердито буркнул Грыцько. — Откуда мы знаем, что он твой?
— Так я ж им закрыла глаза покойной.
— А мы были при этом?
— А почему вас не было? Где вас носило? — начала кипятиться Одарка. — Напасть на человека навести, век ему укоротить — вы мастера, а глаза закрыть умирающему вам трудно!
— Да ты не заносись! — рявкнул Грыцько. — Ты кто тут такая?
— А ты кто? Вот умершая лежит, душа ее по хате носится, а ты над ней стоишь и трубкой кадишь!.. Человек, нечего сказать… — выпалила Одарка.
Грыцько от этого неожиданного отпора растерялся и не знал, что ему ответить.
— Идем, Карпо. Пусть платок здесь останется. Может, он достанется тому, кому и два рубля покойной достались.
Карпо поплелся вслед за женой. Панько и Кирило по-прежнему безмолвно сидели на лавке. Один Грыцько стоял посреди хаты, как остолбеневший.
— Черт бы их взял! — сказал он немного спустя. — Голая, как бубен, а острая, как бритва! Вы же глядите мне, чтобы умершая не сбежала, — пригрозил он сотским и вышел из хаты.
— Ничего, ловко отбрила! — заметил Панько. — Так ему и надо! Разошелся — куда тебе! Староста как-то болел, так Грыцько вместо него был, ну — и не подступись! Видишь, как выкомаривает: гляди только и гляди!
— Сам погляди!.. — угрюмо пробурчал Кирило.
А что Одарка говорит?
Ничего. Еще более опечаленная вернулась она домой, накормила детей, а сама и не притронулась к еде. Карпо тоже не стал ужинать, лег, но ему не спалось… «А что, если Грыцько и на них беду накличет? Разве ему долго? Ни Бога в душе, ни жалости в сердце, и греха не боится. Да еще землю Приськи припомнит», — думал он.
