— Пока прибавят, мы без штанов останемся. Нет уж, Антон Петрович, вы наш заступник и благодетель, похлопочите за нас.
— Разве это от меня зависит? Городской голова сам назначает цену. А я? Мне что? Мое дело такое: я делаю то, что приказывают.
— Голова — головою, а вы сами там всему голова! Ей-Богу, правду говорю, Антон Петрович! Уважьте… вникните… А мясо, какое хотите, берите… даром… сколько вам надо.
— Вишь, куда забрались прохлаждаться, — крикнул Кныш, поднявшись на крыльцо. — А мы с капитаном вас по всем комнатам разыскиваем… Уж Пистина Ивановна нам сказала, где вы.
Антон Петрович подал гостю руку и усадил его рядом с собой.
— А где же капитан?
— В комнате, — сказал Кныш. — А вы все чаек попиваете?
— Да, прохлаждаемся на свежем воздухе.
— А тут у вас красиво: садик, цветы… Это уж, видно, Пистина Ивановна заботится? — говорит Кныш.
— Все вместе, и она тоже. А что же там капитан делает? Капитан!
— Иду, — послышался грубый охрипший голос, и в дверях показался Селезнев, черный, высокий; он шел, как индюк, и чуть не ударился головой о притолоку, но успел наклониться.
— Как? — крикнул он, подавая руку хозяину. — Еще не готово?
— Что не готово? — спросил хозяин.
— Как что? Зеленого поля нет! — И Селезнев так махнул рукой, что чуть не угодил в голову Колесника. Тот усмехнулся и поспешно отодвинулся.
— Извините, — сказал Селезнев, кивнув Колеснику.
— А чаю, Константин Петрович? — раздался позади певучий женский голос, и тут же показалась хозяйка, белокурая, голубоглазая, с прямым тонким носиком на свежем румяном лице.
— Можно и чаю. Только какой же это порядок, Пистина Ивановна! — лебезил перед ней, увиваясь, капитан. — Уж не знаю, когда и карты держал в руках. Пойду, думаю, к нему. А вот и у него ничего нет.
— Будет, все будет, — утешала его Пистина Ивановна. — Только сначала выпейте чаю. Я сейчас… — И она вернулась в комнату.
Селезнев, недовольно посапывая, сел рядом с Кнышем.
Колесник стоял около ступенек, вытирая свое широкое лицо красным платком, и мялся, не зная, что делать.
— А вы чего стоите? — повернулся к нему Антон Петрович. — Садитесь, садитесь, чай будем пить.
Колесник примостился на самом краю лавки. Селезнев исподлобья поглядывал на него.
— Партнер? — выпалил он наконец, не сводя глаз с Колесника.
— Чего изволите? — спросил тот, покраснев до корней волос.
— Нет, нет, не играет, — вставил хозяин.
— Черт с ним! — прогудел басом Селезнев.
— А… карты, — наконец догадался Колесник. — Не умею и в руках держать. Это игра не для нас, Господь с нею!
В это время девушка принесла на подносе два стакана чаю и подала их Кнышу и Селезневу.
Невысокого роста, круглолицая, черноволосая, она была одета по-городскому: в темной безрукавке с бордовой каймой, широкой юбке с белоснежным фартуком, на ногах — башмаки с зелеными пуговичками. Все на ней блестело, так же как ее черные глаза и длинная коса с розовыми лентами. Все в ней было привлекательно.
— Это откуда у тебя такая взялась? — спросил Селезнев хозяина, когда девушка, подавшая чай, скрылась в доме.
— А что? Приглянулась?
— Ну да! Девка, как есть девка — настоящая! Не из наших городских шлюх, — бубнил Селезнев.
— Да она мне что-то знакома; где-то я ее видел, — заметил Кныш.
— Видели? Нет, такой вы отродясь не встречали, — смеясь, вмешался Рубец.
— Да ну, не дури! Говори, где взял? — настаивает Селезнев.
— Нанял, — отвечает хозяин. — Прихожу недавно на базар, стоит девушка-крестьянка. «Ты чего, — спрашиваю, — стоишь здесь? Принесла что-нибудь продавать?» — «Нет, — говорит, — наниматься пришла». — «На ловца, — думаю, — и зверь бежит». Я как раз свою горничную рассчитал… Лодырь была большой руки!.. Я ее спрашиваю, служила ли она у кого-нибудь. «Служила», — говорит. «У кого?…» Ну, у кого бы вы думали? — спросил хозяин.
Все с любопытством ждали продолжения.
— У Загнибиды! — выпалил Рубец.
— Та-та-та… — забормотал Колесник. — Знаю, видел… Христей звать ее?
— Христей, — ответил хозяин. — Как сказала она мне, что у Загнибиды служила, я и задумался.
— То-то я вижу, что лицо ее мне знакомо, — сказал Кныш, — я ж ее в полиции видел, ее привлекали по этому делу.
— Вот и я побоялся, — сказал Рубец. — Был слух, что горничная задушила жену Загнибиды. А гляжу на нее, что-то не верится, чтоб она такое сделала. «Ты, — спрашиваю, — когда служила?» Думаю: может, давно это было, может, не та. А она говорит: «После смерти хозяйки ушла». — «Так ты та самая, о которой говорили, что она задушила хозяйку?» А она в слезы. «Чего же ты плачешь?» — «Да как же, — говорит, — из-за этой брехни просвета не вижу. Вот другой день здесь стою, а как узнают, где служила, так сразу и уходят». А я подумал: если б она в самом деле была виновна…
— Да это ее Загнибида впутал, чтобы затянуть дело. Потом он сам во всем признался, — перебил Кныш.
