— Перестань, тетка, и послушай, что я тебе скажу. Хватит тебе плакать и убиваться, слезами не поможешь. А лучше полезай на печь и усни. Может, Бог тебя во сне надоумит, что делать.
И странное дело — Приська поднялась, вытерла слезы и поплелась к нарам.
— Вот так оно лучше будет, — сказал Кирило одобрительно, примащиваясь на лавке.
— А мне где? Разве головой на порог? И то ладно будет, — говорит Панько, располагаясь на полу.
Все лежали молча. Тяжелые вздохи Приськи, раздававшиеся от времени до времени, свидетельствовали о том, что она не спит. Но вот и она затихла.
— Уснула? — спросил Кирило, подняв голову.
— Должно быть…
— Утешил ты ее…
— Как видишь.
— А взаправду ты не слышал, что там за оказия? Я не верю, чтобы Христя могла такое сделать.
— Да и я не верю. Только… откуда у нее эти чертовы деньги взялись? Немало ведь — пятьдесят рублей, — сказал Панько.
— Так он, верно, сам ей дал…
— Да кто его знает? Мы же там не были. Может, и сам дал… Только за что такие деньги дать?
Кирило собирался что-то ответить, но страшный плач снова раздался в хате. Он переглянулся с Паньком, и оба молча почесали затылки. А Приська как завела — так уж до самого утра…
«Где смерть моя ходит? Куда она девалась?» — одно голосила Приська. Она уже во всем изверилась. Одна была надежда, одна утеха, которая красила ее постылое существование, но и та обманула… Ее родная дочь — ее кровь… на такое пустилась, загубила чужую душу. Так говорят люди, об этом допытывался и становой, поэтому он все перерыл в хате. Хотя у нее больше ничего не нашли, кроме этих проклятых денег, которые она сама отдала… Но откуда они? Тут что-то есть… Христя говорит, что хозяин ей дал. Если б ей разрешили видеться с дочкой, она бы заглянула ей в самую душу. А теперь?…
Христю на другой день угнали в город, а с Приськи только сняли допрос, так как не нашли ничего, что говорило бы о ее причастности к этому делу, хотя Грыцько и убеждал, что старуха не без греха. Верно, сама и подсунула дочке отраву, да и молчит, проклятая!
Приська молчала. Да и что ей говорить? Она изверилась в силе слов, и они, как люди, приносили ей только беды и никакого утешения. Одно у ней желание — поскорее умереть… «Боже! Где смерть моя ходит? Пошли ее скорее!» — подняв руки, молила она.
Минуло три дня. Три дня слез и рыданий, скорби и отчаяния. Приська не пила, не ела и света Божьего не видела. Ни сна, ни отдыха — одни только слезы. И так каждый день. Солнце всходит и заходит, и снова всходит, а Приська и не замечает этого. Лежит все время, скорчившись на нарах. От слез свет померк в ее очах, от рыданий голос надорвался. Она ничего не сознает, не видит, не слышит. Только сердце бьется. О, если б оно не билось больше! Вонзить бы в него острый нож или задохнуться в чаду! Но нет, как трухлявое дерево, она все еще стоит на ногах, не падает…
За эти три дня Приська изменилась до неузнаваемости: глубоко запали глаза, ввалились щеки, потрескались губы; нечесаные волосы сбились в космы и желтели, как увядшие листья кукурузы; вся она скорчилась в три погибели и выглядела не живым человеком, а выходцем с того света!
Так показалось и Одарке, пришедшей через три дня проведать Приську. Она бы, может быть, и не пришла, если бы не заметила, что уже третий день ни одна живая душа не появляется на дворе Приськи, а наружная дверь все время раскрыта. «Может, старая, умерла», — подумала Одарка и, дрожа от страха, вошла в хату соседки.
— Тетечка! Живы ли вы еще? — тихо спросила Одарка.
От того ли, что Приська уже три дня не слышала человеческого голоса, или от участия, которое чувствовалось в словах Одарки, но Приська пришла в себя, вздрогнула и раскрыла глаза. Она порывалась что-то сказать, но губы невнятно шептали, и она безнадежно махнула рукой.
— А я насилу к вам собралась. Так некогда, так некогда! Карпо весь день в поле, пока управишься с хозяйством, а тут надо ему обед нести… — оправдывалась Одарка.
Приська молчала.
— Как же вас тут Бог милует? — спросила Одарка. — Что это за напасть такая?
— Напасть? — глухо произнесла Приська. — Что ты говоришь? Какая напасть? — и безумными глазами взглянула на Одарку.
У Одарки мороз пошел по коже. Немного погодя она спросила:
— Тетечка, а вы меня узнали?
— Тебя? Как же тебя не узнать? — с кривой пугающей усмешкой проговорила Приська.
— Кто ж я такая?
Приська снова усмехнулась.
— Кто ты такая? — тихо спросила. — Человек!
Одарка перекрестилась и, вздохнув, сказала:
— Не узнает…
— А ты зачем пришла? — немного погодя спросила Приська.
— Проведать вас: как живете? Может, вам сварить что-нибудь поесть?
— Есть?… Как живем?… В том-то и беда, что живем, — сказала она, и лицо ее задрожало. Послышалось какое-то хрипенье, потом слезы полились из ее глаз.
У Одарки сжалось сердце от невыносимой жалости.
— Тетечка… я ж соседка ваша — Одарка, — сказала она.
Приська перестала плакать и вскинула на Одарку красные, воспаленные глаза.
— Я знаю, что ты Одарка, — сказала она спокойно. — По голосу узнала тебя… спасибо, что не забыла.
— Может, вам что-нибудь нужно, тетечка?
