— Погодите же, — продолжал хозяин. — Значит, подумал я, если б она была виновата, ее бы не отпустили. И говорю ей: «Пожалуй, я тебя найму, только прежде справлюсь как следует». — «Да наймите, сделайте милость», — просит она. Привел ее домой, а сам к следователю. И вот следователь мне сказал то же, что и вы, — ее Загнибида впутал… Вчера только дело было.
— А дорого? — спросил Кныш.
— Десять рублей и моя одежда.
— Везет! — крикнул Колесник.
— Спрашиваю ее: «Сколько за год?» А она: «Сколько положите, только одежда ваша». А я говорю: «Десять рублей хватит?» — «Хватит», — отвечает. На том и порешили.
— Глупая мужичка, — засмеялся Колесник.
— Если она останется у меня, — продолжал Рубец, — я ей и двадцать дам. Господь с нею! Вот я кухарке плачу три рубля в месяц, а что в ней особенного? Только что обед приготовит. А после обеда — поминай как звали! Эта, может, хоть дома будет сидеть.
— Пока не освоилась. А вот, подождите, солдата заведет, так начнет бегать, как другие, — сказал Кныш.
— Правда ваша, — заметил Колесник. — У меня тоже была прислуга из села. С полгода — все любо-мило, воды не замутит, а как познакомилась с солдатами, так шлюхой стала. И что только эти солдаты делают с прислугой!
— Солдаты — одно дело, — вставил хозяин, — а то еще водятся такие наставники, как моя кухарка. Та сейчас же начнет нашептывать: и того не делай, и это не твоя обязанность, и воды не носи, и грядок не поли. Думаю рассчитать ее, проклятую. За одно только и держу: никто лучше борща не сварит, чем она, прямо — объедение. Зато ж и терпи от нее: около печи не стой, ни слова не говори, ни во что не вмешивайся — так сразу и загорится!
— Городская. Эти городские, когда нос задерут, пиши пропало! — начал было говорить Колесник. Тут как раз вошла Христя забрать порожние стаканы, и разговор прекратился.
— Ну, а за что же Загнибида убил свою жену? — спросил Колесник, когда Христя ушла.
— Кто его знает, — ответил Кныш. — По-всякому говорят. Одни его обвиняют, другие — ее. Она, говорят, была очень ревнива… Он куда-то уезжал и лишний день задержался, вот она на него и напустилась. Ну, он ее и помял…
— Нечего сказать — помял, когда она на тот свет отправилась. Нет, он был скверный человек, а она очень добрая. Я знаю ее — она моя кума, и его знаю — окаянный, — продолжал Колесник.
— Да о чем мы толкуем? — крикнул Селезнев. — Играть-то будем или нет? — и он сердито взглянул на хозяина.
— Сейчас! Сейчас! — засуетился Рубец. — Христя! Как бы столик сюда принести!.. Или, может, в беседку пойдем? Тихо теперь, зажжем свечку — и катай-валяй!
— Да мне все равно. Кого ж четвертым?
— Нет четвертого, — ответил хозяин.
— А ваш квартирант? — спросил Кныш.
Рубец только махнул рукой.
— Не играет?
— Другим Бог и квартиранта пошлет такого, как надо, — сказал Рубец. — А мне какой-то нелюдим попался: все сидит в своей комнате.
— Что же он делает? — спросил Кныш.
— Пишет, читает.
— Дурак, видно! — решил Селезнев.
Колесник засмеялся, а за ним и Кныш.
— Само собой — дурак! — доказывает Селезнев. — Молодому человеку погулять, поиграть, а он сиднем сидит в комнате. Молодому человеку все нужно знать, все видеть — да! За барышнями ухаживает?
— И не думает, — ответил Рубец. — Говорю ведь вам: сидит в своей комнате да только и выходит, что на службу.
— Ну, дурак и есть!
— А наши жильцы хвалят: нет, говорят, человека более подходящего, — заметил Колесник.
— Да он-то не глуп. Начитанный, по-книжному так и гвоздит! — вмешался снова Рубец.
— Из новых, значит! Уж эти мне новые! Ничего никогда не видел, никакого дела не знает, а критиковать — давай! Слышали: корреспондент появился… описал всю нашу управу.
— Ну? — воскликнули сразу Рубец и Кныш.
— Да-а… Такого там наплел — страсть! О всех накатал… Я-то ничего: я старый капитан, обстрелянный… меня этим не проймешь, а вот другие возмущаются. Председатель говорит: непременно нужно в редакцию писать — кто такой, и в суд жаловаться. На свежую воду вывести!
— Может, и наш жилец. А вы что думаете? Вполне возможно, — сказал Андрей Петрович.
— Нет, — успокоил его Селезнев. — Учителишка есть такой. Новый учителишка прибыл: низенький, черненький, плюгавенький. Вот на него говорят. По крайней мере, почтмейстер говорит, что он какую-то рукопись отсылал в редакцию. Да черт с ним совсем! Когда же карты? — закончил он.
— Сейчас! Сейчас! Пистина Ивановна! Христя! Где же столик?
Христя вынесла из комнаты столик, за нею вышла и Пистина Ивановна.
— Столик — в беседку, — приказал Антон Петрович, — и распорядись, Писточка, чтобы свечи туда принесли; оно бы неплохо было на другой столик поставить водочку и закуску.
— Прощайте, Антон Петрович, — сказал Колесник, вставая.
— Прощайте.
— Так что вы скажете: можно надеяться?
Антон Петрович сделал недовольную мину.
— Не знаю, как голова посмотрит, — ответил он уклончиво.
— Уж вы постарайтесь, — просил Колесник и шепнул что-то на ухо хозяину.
— Ладно, ладно! Приходите завтра в думу, — ответил ему Антон Петрович.
Колесник всем поклонился и, грузно ступая, ушел.
— Принесла его нелегкая! Мужик мужиком, а сиди с ним и теряй время, — жаловался Антон Петрович.
