После завтрака, закончившегося так бестолково, Алексей Степанович не знал, за что взяться. Он попробовал заменить подгнившую подпорку под яблоней, но среди сваленного за сараем хвороста не нашлось подходящей рогатины; попробовал поливать — как назло, отключили воду. Это окончательно вывело его из себя, и Алексей Степанович раздраженно отшвырнул резиновый шланг. Выбравшись из-под яблонь, он открыл гараж и хотел смазать узлы двигателя, но тут поймал себя на мысли: «Ах, да! Это же из-за денег на подоконнике! Он не понял! Надо ему объяснить!» Он поставил масленку на место и вышел из гаража. Поднимаясь на второй этаж, старался не скрипнуть половицей, словно этот скрип мог заранее настроить сына против него. Наверху он остановился и еще раз сказал себе: «Надо все объяснить», а затем толкнул дверь, но от волнения не рассчитал усилия и испугался, как бы звук сильно хлопнувшей двери не был воспринят Федей как вызов.
— К тебе можно? — спросил Алексей Степанович самым дружеским и миролюбивым тоном.
Он увидел сына, стоящего к нему спиной в странной, согнутой позе, словно он что-то прятал.
— Нельзя, я занят! Нельзя!
— Прости, пожалуйста. Если не секрет, что там у тебя?
— Неважно! Какая разница!
— Напрасно ты так настроен. Я как раз собирался объясниться с тобой. Видишь ли, эта мелочь на подоконнике… — странная поза Феди настойчиво мешала ему говорить. — Прошу тебя, повернись лицом.
Федя медленно повернулся. В руках у него была откупоренная бутылка водки.
— Так… — на лбу Алексея Степановича появилась холодная испарина. — Снова за старое!
Федя поставил бутылку.
— Оправдываться не буду.
— Вокруг тишина, воздух, лес! Ты оказался в таких условиях! Неужели хотя бы здесь… хотя бы несколько месяцев… Это важно для твоего здоровья! Врач мне сказал…
— Тошно, отец. Лучше выпьем вместе.
— Что?! — Алексею Степановичу показалось, будто он ослышался.
— Я говорю, выпьем. Как мужчины.
Хотя Федя ждал ответа с подчеркнутым безразличием, Алексей Степанович почувствовал, что отказаться сейчас — значит потерять последнюю надежду на примирение с сыном.
— Хорошо, налей.
Федя достал специально припрятанную посуду.
— Ах, вот где эти стаканчики! А я обыскался! Даже на Анюту грешным делом подумал, — Алексей Степанович как бы оправдывался и за стаканчики, и за мелочь на подоконнике.
— Отец, — Федя укоризненно взглянул на него, и они чокнулись.
Алексей Степанович брезгливо отпил глоток, а Федя выпил граненый стаканчик до дна и жадно налил еще. Алексей Степанович прикрыл свой стаканчик ладонью.
— Благодарю. Патриархальная идиллия: отец и сын за бутылкой водки!
Федя хохотнул с суетливой оживленностью пьяного.
— А что? В сущности, пили все.
Поднимая стаканчик, он неосторожно наклонил его и закапал скатерть. Алексей Степанович проворно отпрянул, увертываясь от брызг.
— Час от часу не легче. Поставь!
Чувствуя, что рука дрожит, Федя послушался и поставил стаканчик.
— Что, мешаю я вам? — спросил он насмешливо. — Обуза для вас? Пятно на фамильном гербе?! «У Борщевых сын неврастеник!» То-то вы мне домашнюю тюрьму устроили!
— Пожалуйста, выбирай выражения! Ты не в кабаке!
— Тюрьму, тюрьму! Удивляюсь, что решеток нет на окнах!
— Хватит! — тонким голосом закричал Алексей Степанович. — Неблагодарный щенок. Сколько я в тебя вложил, сколько трудов, сил, времени! Я рубашки твои стирал, я, как нянька… Я обещал вашей матери, что выращу вас здоровыми, и вырастил! Неужели ты это забыл?
— Помню, с каким благоговением ты водил нас по барским задворкам!
— Чурбан! Я приучал тебя к культуре! — Федя потянул-за бутылкой, но Алексей Степанович отнял ее, выбежал на балкон и выплеснул остатки водки. — …И предупреждаю, если ты еще раз выпьешь…
— А что мне делать?! Скажи!
— Вот именно! Давай обсудим! — он торопился скорее сесть и усадить рядом Федю. — Во-первых, у тебя есть специальность, ты кончил университет. Для начала я мог бы устроить тебя на кафедру лаборантом. Во-вторых…
— Лучше найми меня сторожем. Дачку твою охранять.
— Это дача нашей семьи. Она общая.
— Не-е-ет! — пропел Федя с мефистофельской интонацией сильно пьяного человека. — Эта дачка твоя плоть от плоти! Она на двух фундаментах выстроена, материалистическом и идеалистическом. Эта дачка с секретом… — Федя шатался и, удерживая равновесие, волочил за собой стул.
— Заткнись, психопат! Тебя там, видно, недолечили! — вырвалось у Алексея Степановича.
Он хотел кинуться к сыну, что-то исправить, но было уже поздно. Алексей Степанович остановился на полпути, резко повернулся и на прямых ногах вышел вон. На улице он отыскал скамейку и сел как неживой.
— Алексей Степанович, — позвала его Анюта, несмело подошедшая сзади.
— Что?! — он встрепенулся, тараща на нее безумные глаза.
— Обед я сварила, в комнатах убрала. Может быть, вы меня отпустите?
— Обед? Какой обед?
— На завтра. Каша гурьевская и тефтели.
С трудом уразумев, в чем дело, он кивнул.
— Конечно, идите…
Потупившись, она двинулась к калитке.
— Анюта, нашлись… нашлись стаканчики. Не волнуйтесь! — спохватившись, крикнул он ей вдогонку.
Она обернулась.
— Какие стаканчики?
