— Кто там? Ты, Настя? Хватит дурочку валять! — она убеждала себя, что это дочь решила над ней подшутить.
Стук повторился.
— Ты, Тимофеевна? — назвала Анюта имя соседки и ватной, чужой рукой толкнула оконную створку. — Господи…
Перед ней стоял Федя и натянуто улыбался. Придерживая дачный велосипед, заляпанный комьями грязи, он часто дышал от быстрой езды.
— Наношу визит вежливости. Привет вашему дому от нашего дома… Что, испугались?
— Немножко, — сказала Анюта, готовая испугаться еще больше, если он пошевелится или двинется с места.
— А зря. Пугаться-то и не надо.
Федя сделал движение, как будто собираясь вспрыгнуть на подоконник. Анюта вскрикнула:
— Ай!
Федя расхохотался.
— Визит вежливости окончен. Стороны прощаются и заверяют друг друга… — внезапно он оборвал себя и произнес тихо, сквозь зубы: — Слушайте… если можете, если вам не противно до отвращения… пустите меня! Даю вам слово… — Анюта качнула головой, и он повторил тверже и с еще большей убедительностью: — Даю слово, что не трону вас пальцем. Мне сейчас плохо. Если не пустите, я расшибусь на этом драндулете о телеграфный столб или прыгну на нем с обрыва!
Анюта неуверенно отошла в глубину комнаты, и Федя перевалился через подоконник. Она зажгла второй свет.
— Как там в этой сказочке: пустил козленок волка, а волк-то его и… Смеюсь! Шутка! — ухмыльнулся Федя.
— А я и не испугалась, — сказала Анюта.
— Да-а? — протянул он с подчеркнутым уважением. — Тогда, может быть, и чаю согреете?
— А чай еще горячий. Садитесь.
— Задобрить хотите?
— Зачем? Вы и так добрый… Просто хочу угостить вас. Чай у нас с вишневой корой.
— Это как же?
— А вот попробуйте.
Они по глотку отхлебывали чай и не отрываясь смотрели друг на друга. Первым не выдержал Федя:
— Сдаюсь. Не могу, когда долго смотрят в глаза.
— А я — пожалуйста. В детстве могла любого переглядеть. А вообще-то я… гений, — прошептала Анюта. — Честное слово. Только никому не рассказывайте.
Федя значительно поднял брови.
— Вы сочиняете? Драмы, симфонии?
— Нет, я просто гений. Вот смотрите, — Анюта медленно перевела взгляд на пустой стакан, в котором вдруг сама собой звякнула ложка.
Федя был поражен.
— Это что… вы?!
— Я это недавно в себе открыла, хотя еще в школе был случай… Однажды сижу за партой и думаю: «Сейчас откроется дверь, войдет наш завуч и скажет, что в космос запустили человека». Так оно и вышло. Это был Гагарин.
Ложка снова звякнула под взглядом Анюты. Федя захохотал и тут же зябко поежился.
— Потрясающе! Так вы гипнотизерша! Я вас начинаю бояться. А что вы еще можете?
— Так… чувствую, когда мне лгут.
— Значит, вас нельзя обмануть?
— Никогда.
— Проверим. У меня в кармане пачка сигарет. Правда это или неправда?
— Правда.
— Я женат, и у меня двое детей. Мальчик и девочка. Правда?
Анюта усмехнулась.
— Да, вы женаты, но детей у вас нет.
Федя жестом изобразил высшую степень восторга.
— Вот видите. Уж лучше вы меня не обманывайте, — Анюта улыбнулась, обращая все в шутку.
Федя чопорно поднялся со стула.
— Спасибо за чай. Не буду, так сказать, злоупотреблять вашим гостеприимством.
Он попробовал поднять дверной крюк, но крюк не поддавался.
— Я сама. Тут надо секрет знать…
Анюта потянула на себя дверь и выбила крюк из петли. Он с лязгом упал, и дверь распахнулась в темноту.
Сразу стало неуютно.
— Что ж, пора седлать драндулет, — сказал Федя.
Анюта, прижавшись спиной к дверному косяку, смотрела в небо.
— Звезды какие…
Федя неохотно поднял голову, и в это время Анюта быстро поцеловала его и столкнула со ступенек крыльца.
— Постой! — Федя бросился за ней, но Анюта захлопнула дверь.
— Не барабань!
— Открой на секунду!
— Тебе пора ехать. Иди. Только с обрыва не прыгай, — из-за двери сказала Анюта.
Потоптавшись возле крыльца, Федя вскочил на велосипедик. Анюта видела, как в темноте засветилась круглая фара, велосипедик запрыгал по кочкам и завилял из стороны в сторону.
Алена Колпакова легко сходилась с людьми, была на первых ролях в компаниях, и ей казалось, что естественным продолжением ее успехов в общении должны быть успехи в любви. Алена с детства ждала романов, и все вокруг считали, что уж у нее-то их было множество, на самом же деле по-настоящему не было ни одного. Наедине с нравившимся ей человеком она терялась и не могла выдавить из себя ни слова. Это происходило не от застенчивости — застенчивой ее никто не видел, — просто Алена не представляла, о чем говорят в таких случаях. В глубине души она не верила, что можно любить д р у г о г о человека. Не переоценивая своих достоинств, она рассуждала так: «Какой бы я ни была, я себе ближе, чем кто-либо». Другие могли быть лучше, умнее, талантливее ее, и она охотно признавала это, но это не значило, что на них распространялась ее любовь. Само сознание, что это не она, а они, делало все с ними связанное как бы второстепенным и незначительным.
