Я не злилась больше на Ильицкого – ну, право, как я могла, после его сегодняшних слов? Пусть некоторые сочли бы меня бесхребетной и склонной менять решение по пять раз на день, но, стоило мне встретиться взглядом с его черно-шоколадными глазами, всякий раз я таяла, мне тотчас хотелось улыбнуться, и я ясно понимала, что люблю в этом мужчине решительно все. Люблю его отвратительные усмешки, его надменные остроты, его чувство юмора, от которого у людей обычно мороз по коже… и простить готова ему, кажется, все на свете.
После ужина я лишь на минуту задержалась в нашей с Мари спальне, чтобы привести себя в порядок и накинуть на плечи шаль, а потом короткими перебежками, и правда как настоящая шпионка, выбралась во двор и разыскала конюшню. Я уже знала, что помимо лошадей там поселили и спаниеля, а за ужином Ильицкий обмолвился, что прогуляется с ним перед сном – в момент, когда он вернется с прогулки, я и рассчитывала его застать.
Ждать, однако, пришлось долго – я успела пригреться и задремать на каком-то ящике, привалившись спиной к огромной насыпи из сена. Проснулась оттого, что услышала лай неугомонной собаки. Опасаясь, что за Ильицким может кто-нибудь увязаться, я поднялась со своего ящика и живо укрылась за стогом.
– Будешь спать здесь, чудовище.
Я вздрогнула, не сразу поняв, что он сказал это спаниелю. Не удержавшись, я выглянула из своего укрытия, чтобы полюбоваться Ильицким, пока он меня не видит: он стоял спиной, сняв сюртук, видимо, потому, что здесь было тепло, и устраивал собаке подстилку из соломы. Все-таки до чего хорошо он был сложен, и как ему идет эта стрижка, и как красиво белая сорочка оттеняет смуглую кожу…
Уже не пытаясь подавить улыбку, я очень тихо, на цыпочках, стала подбираться к нему – в голове было пусто и весело. Мне казалось, что Ильицкий о моем присутствии не подозревает, однако, едва я протянула руку, чтобы тронуть его за плечо, он тотчас обернулся, перехватывая мою руку – осторожно, но крепко.
– Не надо подходить ко мне со спины, я этого не люблю, – сказал Ильицкий, привлекая меня к себе еще ближе – столь близко, что теперь я в прямом смысле не могла вздохнуть. Кроме его глаз я уже ничего не видела.
Он приподнял меня над полом и, сделав несколько шагов, самым бессовестным образом уронил меня в стог сена. А еще чуть позже я поняла, что все предыдущие наши поцелуи были довольно целомудренным и невинным развлечением. Право, не знаю, чем бы это закончилось, если бы меня вдруг не начал разбирать смех.
Некоторое время Ильицкий его игнорировал, но, в конце концов, не выдержал:
– Ну что? Что тут смешного?!
– Ничего, просто это все так… a la russe, – я, давясь смехом, обвела рукой простилающие вокруг стога сена, фыркающих лошадей и уютно блеющих овец. – Полгода назад я свое имя без акцента не могла произнести, а теперь… представляю лица моих институтских подруг.
– Только твоих подруг здесь не хватало… – Ильицкий, наконец, оставил меня, перекатившись на бок и подперев голову рукой. – Что ты со мной делаешь, а? Зачем ты вообще сюда пришла?
– А зачем ты за ужином сказал, что пойдешь гулять с собакой? Разве не для того, чтобы я тебя услышала?
Крыть Ильицкому было, судя по всему, нечем. Я же тем временем уняла свой нервный смех и поспешила оправить юбку, задравшуюся совсем уж неприлично. Я и правда не думала, что все зайдет так далеко.
Хотя и пришла я сюда вовсе не для того, чтобы его подразнить.
– Я только хотела сказать… – произнесла я очень негромко, ловя его глаза и вкладывая в свой взгляд всю нежность, на которую была способна, – что тоже тебя люблю.
– Тоже? – Ильицкий изогнул бровь.
– Тоже. И выйду за тебя замуж… если ты еще не передумал, конечно.
Сказав это, я особенно остро почувствовала свою беззащитность перед Ильицким, ведь вполне в его характере теперь, когда он точно знает о моих чувствах, пустить в ход его глупые шутки, которые хоть и были шутками, но все же обижали меня порой. Но таков он есть, и я люблю его именно таким.
Решив так, я была очень удивлена, что Ильицкий ничего не сказал. Совсем ничего, лишь по-хозяйски взял мое лицо за подбородок, приблизил к себе и поцеловал. Смешно мне уже отнюдь не было, но и в качестве брачного ложа меня этот стог сена все же не устраивал.
– Меня поселили вместе с моей воспитанницей, – напомнила я, прерывая поцелуй, – она и так Бог знает, что обо мне думает, а если расскажет кому-нибудь, что ее гувернантка полночи бродит непонятно где… Полесовы точно меня уволят.
– И окажутся правы. Будь ты гувернанткой моих детей – я б уволил тебя ко всем чертям уже давно, – лениво усмехнулся Ильицкий. А потом вдруг посерьезнел и снова нахмурился: – Знаешь, хочу тебе кое в чем сознаться. В эту среду, пока мы прогуливались с Мари у Курбатовых, я сказал ей прямо, что думаю о твоих педагогических талантах, и очень надеялся, что она доложит о моих соображениях маменьке, после чего тебя действительно уволят.
Новостью это для меня не стало, так что я лишь изобразила возмущение:
– Вот как?!
