Кажется, у меня начиналась истерика. В горле стоял ком из ненависти и горячей обиды, мешая мне говорить в полный голос.
– Лучше бы ты и правда не приезжал, – выдавила я без сил.
Мне очень хотелось расплакаться сейчас. Не для того, чтобы по-бабьи шантажировать Ильицкого своими слезами – нет, я действительно мечтала, чтобы он ушел. Но мне хотелось расплакаться, потому что не было больше сил терпеть эту боль, будто тысяча осколков в горле. А слезы все не могли вырваться наружу.
– Ты слышишь? – изменившись в голосе, спросил вдруг Ильицкий.
В тот же момент и я уловила собачий лай вдалеке. Спаниель! Не ответив, я встрепенулась и сходу бросилась на звук. Лай к ужасу моему действительно доносился с реки, а там, где была собака, без сомнения стоило искать и Никки!
В панике, путаясь в подоле платья и то и дело проваливаясь в снег, я добралась до самого берега Истры, еще издалека увидев, что лед здесь тонкий и прозрачный как стекло. Кое-где он уже стаял вовсе, а посреди реки, шагах в десяти от нас, на оторвавшемся куске такой же прозрачной льдины стоял совершенно бледный Никки и смотрел круглыми от страха глазами. Пес у его ног отчаянно лаял и рвался в воду.
– Никки! – выкрикнула я в ужасе.
Плохо соображая, что делаю, я шагнула на лед, тотчас проваливаясь в воду.
– Куда ты?! – Ильицкий рванул меня за руку, возвращая на берег. – Вода ледяная!
– M-lle Тальянова, все хорошо… – мальчик пытался говорить бодро, но голос его то и дело срывался. Я видела, что ему было страшно. – Я же умею плавать, я сейчас… не ругайтесь только.
– Нет, стой на месте! Не шевелись! – снова выкрикнула я, сделав еще одну попытку шагнуть в виду. – Никки, я не буду ругаться, только не двигайся!
Никки и правда умел плавать, но в своей одежде – валенках, теплых штанах и полушубке, его мигом, как только лед треснет, утянет на дно. А вода действительно ледяная.
Сама я продолжала глупо метаться по берегу, снова и снова делая попытки броситься в воду. Мне казалось, что это длится бесконечно долго, но, верно, не минуло и десяти секунд. Просто я вдруг увидела, что Ильицкий, уже сбросив шинель и стащив ботинки, шагнул в воду – и я застыла, приложив руки к лицу и пытаясь подавить крик.
Впрочем, быстро поняла, что все не так ужасно: воды было ему чуть выше колена. Добравшись до льдины, Ильицкий подхватил мальчика и повернул к берегу. Я смотрела на них обоих и все не могла выдохнуть: Ильицкий что-то говорил притихшему ребенку на ухо и одной рукой держал его, а второй балансировал в воздухе. Спаниель следом за ними бросился в воду и вскоре уже отряхивался на берегу.
– Я знал, что здесь неглубоко, – опуская Никки на землю, пояснил Ильицкий с деланным равнодушием, – здесь река уже, и, раз лед начал таять… элементарная физика.
Знать этого наверняка он не мог, разумеется. Обычная его бравада.
– Одевайся скорее, ты простудишься… – умоляла я его, подавая ботинок.
– Да запросто! Простужусь, заболею и умру. А еще я ногу о камни поцарапал – может начаться гангрена, тогда вообще дело мое табак. Ты выйдешь замуж за одноногого калеку?
Я бросила на него отчаянный взгляд – хоть бы при ребенке воздержался от своих дурацких шуток! Но Никки, кажется, нас не слушал, потому как совершенно не отреагировал на слова про «замуж».
Пока я, встав коленями в снег, укутывала мальчика в свою жакетку, потому что мне казалось, что ему все же холодно, Никки так и стоял, вцепившись пальцами в мое плечо – будто боялся снова потеряться. А когда я закончила и попыталась встать, он вдруг обвил руками мою шею и прижался всем тельцем.
– Никки, ну что ты… я тебя больше не потеряю, обещаю.
Он и сейчас не ответил, только жался сильнее и так отчаянно, что у меня снова начал нарастать комок в горле. А через секунду этот комок вылился в слезы – теплые и почему-то даже приятные, сквозь которые хотелось улыбаться. Крепко обняв Никки в ответ, я гладила его по волосам и шептала на ухо слова – глупые, безрассудные, будто вся моя выверенная сдержанной рухнула сейчас, оставляя лишь бесконечную нежность к этому мальчику.
А я потом я почувствовала, как на замерзающие уже мои плечи легла тяжелая ткань – это Ильицкий накинул мне шинель. И прежде, чем я обернулась к нему, он каким-то быстрым и неловким движением прижался губами к моему виску и шепнул:
– Прости.
О произошедшем – что Никки едва не погиб, потому что я за ним не уследила – спустя полчаса я сама рассказала Елене Сергеевне. Хотя Ильицкий по дороге домой и взял полушутливым тоном с мальчика обещание, что «мы ведь не расскажем ничего маме?» – а тот заговорщически кивнул. Меня все еще трясло при мысли, что могло случиться с Никки, и я была уверена, что ни один беглый шпион на свете не стоит этого… я надеялась, что Елена Сергеевна тут же даст мне расчет.
Но доброту Полесовой – или же ее безрассудство – я снова недооценила.
