По словам Кошкина револьвер находился в запертом ящике бюро в комнате Кати – и бюро, и сам дверной замок Кошкину пришлось вскрывать отмычками, так как ключей он не имел. Вероятность, что оружие ей подбросили, мы отмели сразу: в запертый ящик положить что-то могла лишь она сама. И, конечно же, пропажу револьвера Катя бы заметила, поэтому Кошкин, проделав с револьвером некую процедуру и лишив его способности стрелять [49], вернул оружие на место.
Относительно же причастности Кати к убийству мнения наши с Кошкиным расходились кардинально. Он возомнил, что Катя и есть убийца Балдинского, а я, зная девушку лучше, предполагала, что она, скорее, стала случайным свидетелем убийства и, чего доброго, вздумала убийцу шантажировать. Если я права, то Катя сама не понимает, во что ввязалась… но и спугнуть ее нельзя, поэтому я упросила Кошкина не допрашивать пока девушку официально, а дать мне время уговорить ее признаться во всем самой.
Я была уверена, что у меня получится: Катя все же девушка практичная и благоразумная – не может не понимать, что шанс разбогатеть таким образом и остаться живой крайне мал.
Но как подойти к столь щепетильному вопросу я толком не знала, ведь Катя не то, чтобы о происшествии речи не заводила – я, кажется, кроме сухих приветствий по утрам вовсе ни слова от нее не слышала…
В остальном же дни в доме на Пречистенке пошли обычным своим чередом. Жоржик по-прежнему каждый день ездил на службу, после, иногда и не заезжая домой, отправлялся в клуб, а мы с Еленой Сергеевной коротали вечера за игрой в преферанс да пустыми разговорами.
Однако кое-что все же изменилось: в понедельник к ужину не приехал Афанасий Никитич. Не приехал он и во вторник. В среду же, в день, который Полесовы уже и не мыслили без визитов в особняк Курбатовых, чуть свет пришла записка от графа, в которой он приносил тысячу извинений за то, что сегодня не сможет принять гостей, потому как ему нездоровится…
Конечно, можно было бы предположить, что граф Курбатов и впрямь болен – хотя не припомню, чтобы прежде он жаловался на здоровье… вот только для меня было очевидно, что Афанасий Никитич нарочно избегает Полесовых. И понимала это вовсе не я одна.
– Лидочка, у вас же отличная память, ну вспомните – чем мы могли обидеть Афанасия Никитича? – Весь вечер в среду Елена Сергеевна путала масти карт, не проявляла к игре никакого интереса, а глаза ее то и дело начинали блестеть от слез. – Верно это все Мари и ее нелепые выходки! Ну как можно было сказать такое о m-lle Волошиной?! Разумеется, это страшно обидело Алекса и Афанасия Никитича, и они теперь не хотят знаться с нашей семьей…
Бросив на стол карты, она достала платок и расплакалась уже откровенно. Поняв, что игра сегодня не пойдет, отложила карты и я, а потом – хоть и решила прежде не вмешиваться – все-таки сказала:
– Безусловно, дело в Мари. Но мне думается, что виной тому не ее выходки, а напротив – ее слишком добрые отношения с Алексом.
– Совершенно не понимаю, что вы имеете в виду… – всхлипнула Елена Сергеевна.
– Я лишь имею в виду, что частое посещение Алексом этого дома, его странная дружба с Мари и раньше была неуместной, а теперь, когда Алекс помолвлен… было бы просто возмутительно, если бы его визиты продолжались!
Признаться, я вовсе не была уверена, что у Алекса проснулась совесть – скорее инициатива прекращения столь тесной дружбы исходила от его деда. Подслушанный мной на даче разговор позволял сделать вывод, что граф Курбатов не желает распространения слухов о его «нежной», как выразился Алекс, дружбе с Еленой Сергеевной – отсюда и разрыв отношений.
Полесова же плакать хоть и прекратила, но теперь смотрела на меня с обидой:
– Я по-прежнему отказываюсь понимать, что вы имеете в виду! – сказала она. – Мари и Алекс лишь дружат! И мне крайне неприятно думать, что вы, Лидочка, разглядели в этой невинной дружбе что-то еще!
Спорить не имело смысла, и я, собрав со стола карты, принялась их тасовать, надеясь снова вернуться к игре и замять этот бесполезный разговор. Но Елена Сергеевна моему примеру не последовала: будто и не видя, что я раздаю карты, она поднялась из-за стола и рассеянно подошла к окну. Заговорила взволнованно:
– Решительно не согласна с вами! Мари ведь совсем ребенок – ей всего шестнадцать! Когда мне было шестнадцать, я еще в куклы играла…
– Могу вас заверить, что Мари давно уже не играет в куклы.
Полесова, казалось, хотела мне возразить, но вместо этого вздохнула горестно:
