– Вы правы… сегодняшние дети так быстро взрослеют! И, конечно, это целиком наша с Жоржем вина, что мы разбаловали Мари. Меня маменька воспитывала совершенно иначе, в строгости… и жили ведь мы с маменькой не в городе, а в деревне, в батюшкином имении – я целыми днями то за вышивкой, то за вязанием. А наставницей у меня была англичанка лет пятидесяти: вся в черном, худая, высокая, угловатая – затянутая в корсет так, что я все в толк не могла взять, как она дышит. Не помню, чтобы она хоть раз улыбнулась от души, да и меня за каждую смешинку – буквально каждую – отправляла к себе в комнату пять раз отчитывать «Отче наш». И я же, дурочка, действительно – отчитывала. Пять раз. Будто она проверить могла… вот тогда-то я и пообещала себе, что, коли у меня будут дети, то я их никогда наказывать не стану.
Полесова тяжело вздохнула, глядя в окно на тонущую в сумерках улицу.
– Совсем меня иначе воспитывали, да… я ведь и мужчин толком не видела никогда: Жорж первым был, кто меня, дебютантку, на вальс пригласил, да сказал пару любезных слов. Я и решила тогда, что люблю его без памяти. – Она снова вздохнула. – И на маменьку мою Жорж крайне хорошее впечатление произвел – она все спрашивала лишь, не военный ли он? Как узнала, что Жоржик на юриста выучился, да в суде должность имеет – так и отдала меня сразу. Папенька мой ведь как раз военным был, дома почти не появлялся, все на службе – вот и не хотела она мне своей судьбы, видать. А невестой-то я завидной была, – не без гордости заметила Полесова, – да и жили мы небедно. Все благодаря батюшке.
Полесова надолго замолчала, по-прежнему глядя за окно, и я спросила как можно небрежней:
– Елена Сергеевна, а из мальчиков ваших похож ли кто на дедушку?
Едва ли ее ответ помог бы мне в поисках Сорокина. Признаться, мне больше хотелось отвлечь Полесову от ее невеселых мыслей: как бы там ни было, а детей своих Елена Сергеевна любила безумно – уж как умела – и, за разговорами о них, настроение ее всегда улучшалось.
Полесова и правда оживилась, даже снова повернулась ко мне:
– Я ведь и сама батюшку не помню толком… – с застенчивой улыбкой ответила она, – совсем крошкой была, когда он в последний раз к нам приезжал. Но маменька, пока была жива, часто говорила, что Серж уж больно на него похож – одно лицо буквально! Маменька рассказывала, что papa очень видным мужчиной был. Хоть и признавала, что не такой красавец, как Жорж.
– А портретов Сергея Васильевича не осталось ли? – спросила я снова.
– Ах, да вы спрашивали уже, Лидочка – не осталось. Маменька рассказывала, что papa не любил, чтоб с него портреты писали, а фотографии тогда и не делали еще особо… Уже после маменькиной смерти, когда имение с торгов продавали – Жоржик в долги влез, я вам рассказывала – я все комнаты, даже чердак обыскала: ни одной картиночки не нашла. Куда все подевалось, ума не приложу…
Что касается детей, то мне очень бы хотелось сказать, что после Березового отношения наши улучшились. Но, увы. Мальчики все так же капризничали, шумели и безобразничали на уроках. Разве что мышей в ридикюлях мне больше не попадалось – и то лишь потому, что я была ценна для них своим знанием английского.
Правда и здесь дети попытались сжульничать:
– Денис Ионыч, а вы по-английски знаете? – невинно осведомился Конни, когда господин Стенин в очередной раз нас посетил.
– Нет, малыш, увы, не настолько хорошо, – рассмеялся тот, пролистывая Майн Рида, которого Конни совал ему в руки. – Но зато могу поискать перевод – «Всадника без головы» ведь на русский давным-давно перевели.
«Спасибо вам огромное, дорогой Денис Ионович!» – так и хотелось фыркнуть мне, но я сдержалась.
И не зря. Когда в следующий свой визит Стенин принес перевод, то мальчики, начав, было, читать, как-то очень быстро приуныли и, стесняясь, уточнили у меня в силе ли наш уговор.
В тот визит Стенина я присутствовала при их разговоре – все исподтишка рассматривала Сержа, помня о словах Елены Сергеевны, что мальчик похож на Сорокина. И понимала, что ничего мне это не даст…
Серж был самым обычным мальчиком – не низким и не высоким, не полным и не худощавым. Темно-русые не слишком густые волосы, голубые глаза и тоненькое еще детское личико с заостренным подбородком. Совершенно не за что зацепиться!
Я пыталась сравнить мальчика с моим подозреваемым Стениным, но очень с трудом могла себе представить Дениса Ионовича молодым красавцем – без его объемистого живота и оплывших щек. Глаза у него тоже были голубыми, зато волосы – точнее то, что от волос осталось – гораздо светлее и с явным медным отливом, чего у Сержа не наблюдалось даже близко. Впрочем, я отлично знала о существовании красок для волос: простейшая хна дает как раз медный оттенок.
Курбатов же имел волосы совершенно седые, так что невозможным казалось определить цвет его волос в молодости. Еще он был высок, широкоплеч и голубоглаз – да и все в нем говорило о том, что в молодости он считался весьма привлекательным мужчиной.
