Он не оставил мне выбора, и я доверчиво проглотила что-то огненное, обжегшее мне горло, но, однако, приносящее приятное тепло.
– Это же спирт! – осенило меня. – Я не хочу…
Я пыталась оттолкнуть его руку, но Ильицкий будто вовсе этого не замечал, вливая в меня, наверное, добрую половину от того, что было во фляжке.
– Обижаешь! Это не спирт… – спокойно и сосредоточенно говорил он при этом. – Это отличный шотландский виски – восемь рублей за бутылку. Вот увидишь, тебе сейчас полегчает. Мне, по крайней мере, всегда легчает.
– Алкоголик! – выкрикнула я, оттолкнув, наконец, его руку.
Но уже поняла, что «лекарство» и правда помогло. Не то, чтобы я забыла о том ужасе, что пережила полчаса назад, но чувства как будто притупились – мне стало все равно. Гораздо больше меня теперь волновало, как посмел Ильицкий меня напоить, и пыталась объяснить ему всю низость его поступка. Впрочем, вряд ли он меня понял. Я сама-то себя не понимала, говоря на странной смеси русского и французского, вспоминала зачем-то дядюшку и, кажется, несколько раз упомянула имя Сорокина… не знаю, успела ли я провалиться в сон окончательно до того, как рассказала ему еще более интересные подробности…
Когда я проснулась в следующий раз, в комнате было темно и очень тихо. Только в щель между портьерами пробивался слабый розовый свет – скорее всего, было раннее утро. Которое я встретила в гостиничном номере Ильицкого и, кажется, в его постели. Самого его, правда, в комнате не было – даже не знаю, с облегчением я осознала сей факт или нет. Главная мысль, которая меня в тот миг занимала: видел ли кто-то вчера, как Ильицкий нес в своей номер девицу в бессознательном состоянии? И узнали ли в той девице меня, Лидию Тальянову, барышню, у которой в прошлом была вполне приличная репутация. Но уже, кажется, точно в прошлом.
Верхней перепачканной кровью одежды на мне не оказалось – не желаю даже знать, кто ее снимал! – зато на стул было наброшено коричневое простенькое, но вполне добротное платье, которое я, не раздумывая, принялась надевать.
Ильицкий спал в гостиной комнате, на той самой софе, где вчера лежала я. Одну руку он как-то совсем по-детски положил под щеку, чем невольно вызвал у меня улыбку – несколько секунд я боролась с желанием подойти и потрепать его волосы. Желание сразу пропало, как только увидела, что другой рукой под подушкой он сжимает рукоять револьвера… На ручке же входной двери крайне неустойчиво стояла пустая бутылка из-под виски. Очевидно, сделано это было для того, чтобы она разбилась вдребезги и разбудила его при малейшей попытке открыть дверь – как изнутри, так и снаружи. Разглядывая сию конструкцию, я размышляла, как мало все-таки я знаю об Ильицком… Крайне осторожно, чтобы не шуметь, я убрала бутылку и, наконец, вышла за дверь. Правда, уходя, хлопнула ею погромче, чтобы наверняка разбудить Ильицкого – возможно, что он не без оснований опасался, что убийца вернется…
А после, не поднимая ни на кого глаз, я почти бегом выбралась на улицу.
Часы на Спасской башне Кремля как раз били Преображенский марш [52], когда я, пряча лицо в тени накинутой на голову шали и все еще стыдясь поднять глаза, задыхалась от бега и торопилась вдоль Красной площади на Пречистенку. Двуколку я не брала – да и не было еще транспорта на улицах, лишь изредка встречались богатые кареты, которые, нужно думать, везли своих господ после ночных увеселений – от них я пряталась особенно тщательно.
Но добралась, к счастью, без приключений.
На Пречистенке я была в восемь утра. Швейцар Федор, открывая мне дверь, глядел так, будто я была привидением – а потом спохватился и пробормотал, что, мол, виноват, не заметил, когда я выходила сегодня утром. По взгляду его, однако, было видно: он сообразил, что я вовсе не ночевала дома. Славно начинается день…
День, однако, был субботним – заниматься с детьми мне не грозило, потому я позволила себя чересчур долго провозиться в ванной, смывала с себя остатки Катиной крови и вместе с нею пыталась смыть из памяти воспоминания о вчерашнем. Привести в порядок мысли и строить версии относительно случившегося я и не пыталась пока что – я ведь даже не спросила у Ильицкого, кто в нас стрелял. И теперь очень об этом жалела… Кажется, это был достаточно молодой мужчина, не старик точно. Полесов? Алекс? Быть может, Якимов… Гадать бесполезно, я не видела его лица. Нужно чем скорее, тем лучше, объясниться перед Еленой Сергеевной о том, почему не явилась вчера домой, а потом мчаться в больницу, к Кате. Дай Бог, чтобы она была жива.
Полесова всегда, если с ночи не страдала мигренью, вставала рано, вот и сегодня она уже завтракала в столовой в окружении детей. Ее мужа, однако, не было, а я не решилась спрашивать, где он.
– Доброе утро, Лидия Гавриловна, – поздоровалась madame Полесова куда холоднее и сосредоточеннее, чем обычно. А после окинула меня несколько странным взглядом с ног до головы, будто я все еще была перепачкана кровью.
– Доброе… – неловко ответила я и почему-то не могла решиться сесть в ее присутствии.
