– Кажется, пришла в себя, но я с нею еще не виделся… не успел. Кроме того, в свете последней нашей с ней беседы… я думаю, с вами она станет говорить охотнее. Я был бы вам признателен, если бы вы согласились проехать в госпиталь.
Разумеется, я согласилась, и тотчас мы втроем покинули гостиницу. Не знаю, для чего увязался с нами Ильицкий – возможно, лишь для того, чтобы уже в дверях, когда Кошкин ушел чуть вперед, он имел возможность взять меня под локоть и, наклонившись к самому уху, торопливо сказать:
– Лида, я бы объяснил тебе все сам, если бы ты не сбежала утром так скоро. Я действительно не хотел, чтобы все вышло так… по-дурацки!
– Позже поговорим, – холодно оборвала его я и, вырвав руку, поспешила за Кошкиным.
Госпиталь действительно находился недалеко – это был госпиталь при храме Успения Пресвятой Богородицы на Чижевском подворье. До него можно было бы и пройтись пешком, но подле гостиницы Кошкина поджидала полицейская карета. Признаться, у меня пробежал холодок по спине, едва я ее увидела, но, не желая показывать это мужчинам, постаралась войти внутрь, как ни в чем не бывало.
– Как ваше плечо? – спросила я у Степана Егоровича, едва карета тронулась.
Лицо его выглядело изможденным, и было заметно, что рука под рукавом сюртука перебинтована толстым слоем, но в остальном он держался неплохо. На мой вопрос Кошкин лишь поглядел на меня так, что я поняла – рука это меньшее, что его сейчас волнует.
– Правы вы были, Лидия Гавриловна, не стоило Катерину везти в участок. Я мог бы и догадался, что ее непременно попытаются убить. – Он замолчал, долго собираясь с мыслями, прежде чем сказать следующую фразу: – Когда мы уезжали, я велел полицейскому подняться в комнату Катерины и забрать из ящика револьвер. А он позже сказал, что никакого револьвера в комнате нет. – Кошкин мучительно поморщился, – не думаю, что его забрал кто-то другой. Скорее всего, сама Катерина поняла, что ее комнату обыскивали в прошлую субботу, и избавилась от револьвера. А после сообщила об обыске убийце, который, разумеется, понял, что рано или поздно она его выдаст. И принял меры.
Во время этого рассказа Кошкина я бросала несколько раз опасливые взгляды на Ильицкого, но, судя по его монотонно хмурому взгляду, он все это уже знал. Кажется, они с Кошкиным действительно успели поговорить основательно.
– Вы выяснили, кто в нас стрелял? – задала я вопрос, который волновал меня уже давно.
Кошкин снова поморщился:
– Некто Кузьма Зиновьев, беглый каторжанин. Терять ему было нечего, так что способы добычи денег не выбирал.
– Наняли его для убийства, – мрачно пояснил Ильицкий.
Кошкин кивнул, соглашаясь, и продолжил:
– Должно быть, Зиновьев следил за домом и, едва увидел полицейскую карету, сообразил по чью душу я приехал. И поспешил в Третьяковский проезд, устраивать засаду. – Первая его пуля, как мы уже успели обсудить с Евгением Ивановичем, едва ли предназначала вам. Должно быть, Зиновьев не подозревал, что в карете есть другие дамы, кроме Катерины. Он принял вас за нее.
– И он совсем ничего не успел сказать перед смертью? – спросила я.
Впрочем, и сама понимала, что едва ли этот каторжанин стал бы на последнем вздохе облегчать душу подобным способом. Я предпочла лучше подумать над словами Кошкина: если Зиновьев и правда следил за домом, то тогда, выходит, у него была тысяча возможностей убить Катю. Так зачем он тянул до приезда полиции? Быть может, это был приказ того, кто заплатил за убийство: убить девушку лишь в самом крайнем случае?…
И это слово, которое она пыталась произнести тогда, в карете – «папа»?
Все более я уверялась в том, что этот… этот человек, поступку которого я не могла найти названия, велел застрелить собственную дочь.
Молодой доктор внимательным и недоверчивым взглядом окинул нас троих и сказал очень осторожно:
– Девице сделана трансфузия [54], иначе было не спасти. Теперь только ждать: ежели кровь приживется, и не случится лихорадки, то будет жить. Вы родственники?
– Родственники, – без выражения согласился Кошкин. – К ней можно?
Сомневаюсь, что доктор ему поверил, скорее сообразил, что, по крайней мере, Кошкин из полиции – потому возражать не стал:
– Только недолго.
Катя лежала в общей палате у самой стены. Сперва я даже не узнала девушку и едва удержалась, чтобы не ахнуть – некогда очень миловидное ее лицо было сейчас одним сплошным отеком, а с правой стороны еще и ужасало буро-фиолетовым синяком. Должно быть, это из-за разлившейся из вены крови – кажется, по-научному это называется гематомой. Доктор говорил что-то такое, но я не думала, что все так плохо. Так же от доктора я уже знала, что пуля задела яремную вену, а не артерию – только потому Катя и не умерла мгновенно. Пожилая сестра милосердия хлопотала над ней, укутывала одеялом и говорила что-то бодрое, но Катя ко всему была безучастной, и даже, казалось, не слушала. Горло ее было плотно перебинтовано.
Лишь когда я попыталась поймать Катюшин взгляд, в глазах ее отразилось узнавание, впрочем, не моргнув даже на мое приветствие, она устало отвела взгляд к стене.
