Тетя говорила о том, как взяла меня из детского дома, несмотря на то что ей было очень трудно. А я с удивлением поняла, что не чувствую к ней никакой благодарности. Что в этот раз я не заплачу, не буду просить прощения, ведь не за что… Мне стало ее жаль, но не так как раньше из безмерного чувства благодарности, а только жаль как недалекую женщину, которая никогда никого не любила кроме себя. Детей я отвела в кухню, подальше от тетиной хандры. Взяла помойное ведро, в которое смела все ее склянки, выставленные как реквизит на сцене, забрала, чтобы вымыть грязную чашку. Тетя замолчала. Я сделала чай, но потому что сама очень сильно хотела пить. Тетя приняла чашку, хлебнула и, хмыкнув, неожиданно сказала:
– А я его продала.
Я посмотрела на нее. Она была очень довольна. Конечно, не полученным доходом, я думаю она и сама не сказала бы чему радуется, вряд ли возможности меня расстроить, скорее маленькой властью надо мной.
– И, знаешь, твой краснодеревщик за него хорошо заплатил. Может я продешевила, конечно, – тетя хлебнула чай и собралась сказать что-то еще, но я встала. Видимо, излишне резко, потому что она вдруг испугалась и замолчала.
Но мне снова стало ее жаль, и я не стала ничего говорить. Зачем? Больше в этот день мы не разговаривали, а утром мы встали рано и уже в девятом часу я звонила в дверь Андрея. Он еще вечером написал, что, если бы знал, что я еду к тете, не стал бы тянуть с сюрпризом.
Он действительно купил мой столик – вещь моих родителей, но только потому, что боялся, если не сделает этого, тетя Рита продаст его кому-то еще, несмотря на любые мои протесты. Но прежде, чем сообщить мне о своей покупке и вернуть его мне, Андрей хотел его отреставрировать.
Когда мы вошли, столик стоял в центре комнаты, шторы раздвинуты, чтобы при дневном свете я смогла оценить работу.
– Я отремонтировал выдвижной ящик, – сказал Андрей, – пружину видимо долго не использовали, и она заржавела.
Я была очень удивлена. Мне всегда не хватало выдвижного ящика, чтобы хранить ручки и бумагу. Но я не предполагала, что в столике он уже есть. Андрей надавил на выступающую часть в виде цветка под крышкой и открыл не глубокий и достаточно широкий для того, чтобы хранить бумагу, ящик. И, тут, я зарыдала. Это было так здорово, что рядом есть Андрей, который спас мою, по-настоящему мою вещь. Мила с Гришей сразу ко мне подбежали, но я и улыбалась, и плакала, так что они поняли, что все в порядке.
– Я кое-что нашел в ящике, когда открыл его, – сказал Андрей уже вечером, когда дети легли спать.
Увидев мою реакцию, он решил, что с сюрпризом лучше подождать. Я получила стопку пожелтевших конвертов.
– Старые письма, – заговорщицки подмигнул он.
Я очень осторожно раскрыла один из них, письмо, написанное на тетрадном листке в клетку. Письмо, которое начиналось словами «Здравствуй, дорогая сестричка…» Читать дальше я не могла, смысл слов не доходил до меня, все, что я прочитывала, моментально растворялось и ничего в памяти. Руки мои затряслись.
Андрей забрал у меня всю стопку, взял под руку, отвел в кухню и налил коньяк.
– Если бы я знал, ни за что не отдал бы их. Не расстраивайся, все в прошлом, – успокаивал меня Андрей.
В воскресенье с утра шел дождь. Мы с Андреем проснулись одновременно из-за грозы. Я заглянула в комнату, в которой мы разместили детей они крепко спали, было четыре утра и гроза их не разбудила. Я с удовольствием вернулась под одеяло к Андрею и все проблемы Новых Колокольчиков стали совершенно не важны.
В понедельник пришло сообщение от Сергея Александровича, и мы поехали в деревню.
Окунувшись в повседневные заботы, я наконец-то успокоилась и перезвонила Свете. Моя двоюродная сестра звонила еще в воскресенье, но мне не хотелось портить первые дни полного счастья.
– Таня, что это значит? – ответила она, вместо алло или привет. – Как ты посмела так поступить с мамой? Как будто не она положила столько сил и здоровья, чтобы тебя вырастить. Тебя – никому ненужную детдомовку!
– Светлана, если ты продолжись говорить со мной в таком же оскорбительном тоне, я повешу трубку, – в начале я вся сияла от восторга, что так спокойно смогла это произнести, но вдруг спохватилась. Ведь мне теперь совершенно точно не хочется общаться с ней или тетей, а точку поставить надо, поэтому моя угроза бессмысленна, трубку я точно не повешу, пока все не расскажу.
Я рассказала ей, все, что узнала из писем, найденных в антикварном столике. Их писала Маргарита моей маме. Моя мама, я уверена по состоянию бумаги, часто перечитывала их. Я была в детском доме, а тетя Маргарита писала, что я живу с ней, что я пошла в детский сад, что порвала новое платье, что мне купили говорящую куклу и прочее вранье, потому что все это время я была в детском доме и понятия не имела, кто моя семья.
