– Что здесь происходит? – с ходу вмешалась я, оттесняя Мари от разгневанных женщин. – Вы бы, сударыня, лучше за вашим ребенком смотрели – не смейте кричать на девочку!
– Ваша девочка малышей обижает! – не осталась в долгу та, повышая голос. – Что за воспитание! Ужас!
– Да это ведь Полесовых детишки! – вмешалась еще одна дама, прижимая к себе подопечную, словно Мари и ее собиралась оттаскать за уши. – Чего еще от них ожидать! C’est scandaleux![27]
– Awfully![28]
– Ihnen soll peinlich sein![29]
Я была растеряна и не знала, что и думать. Вообще-то, для Мари нехарактерно обижать чужих, да еще и младших ребятишек. Да и Лёлечка просто так не будет плакать. Но ведь женщина правду сказала: это дети Полесовых, а от них всего можно ожидать…
Тотчас я гневно посмотрела на Мари, но не успела даже ничего спросить – та, взгляд которой был сейчас затравленным, выкрикнула со слезою в голосе:
– Он первый начал! Он на своем велосипеде чуть Лёлю не сбил – два раза. Нарочно!
Гвалт голосов нянюшек оборвался, потому как «показания обвиняемой» должны бы были заставить их пересмотреть позиции. Но одна из них, самая смелая, не успокаивалась:
– Надо же, врет и не краснеет ваша девочка! Про Арсюшу все знают, что он хороший мальчик – и муху не обидит. Как не стыдно про ребенка такое наговаривать?!
Арсюша в это время прятался за ее юбку и размазывал по щекам несуществующие слезы. Скорее всего, Мари в этот раз сказала правду. Но даже если это и не так – я разберусь с ней после, а здесь… да как смеет эта женщина так говорить о моих детях!
Я перевела на смелую гувернантку взгляд – прямой и жесткий – и ровным голосом сообщила:
– Вашему Арсюше следовало бы задать приличную трепку. У меня нет причин сомневаться в правдивости слов моей воспитанницы. Может быть, они есть у кого-то другого?
И с вызовом окинула взглядом всех собравшихся гувернанток. К облегчению моему, желающих поспорить не нашлось, да и смелости в глазах той женщины поубавилось. Но она, изображая крайнюю степень возмущения, плотнее сжала губы, вскинула подбородок и дернула за руку своего подопечного:
– Мы уходим, Арсюшенька! Кажется, Пречистенский бульвар перестает быть местом для прогулок приличных семей!
И остальные похмыкали, дружно окатили меня осуждающими взглядами и некоторые тоже засобирались уходить – должно быть, из солидарности.
Прогулка однозначно была испорчена. Выждав еще полчаса, чтобы наш уход не был похож на бегство, я велела детям собираться, а те даже не возражали мне в этот раз.
А Мари меня удивила. Она сама подошла и, не поднимая взгляда, молвила с некоторым смущением:
– Спасибо… что заступились за меня. Этот мальчишка правда первый начал!
Кажется, это были первые слова благодарности от моей воспитанницы, в которых чувствовалась хоть какая-то доля искренности. К сожалению, я поняла это позже, а в тот момент еще внутренне кипела от злости на девчонку, из-за которой опять оказалась в глупом положении.
– Вам что, десять лет, Мари?! – ледяным тоном ответила я ей. – «Первый начал» – это не аргумент! Вы старше в два раза, а значит, должны были найти подобающий способ объяснить мальчику, что он не прав.
– Хорошо, тогда в следующий раз я буду читать ему нотации, покуда у него кровь из ушей не пойдет! – Мари состроила очень знакомую презрительную гримаску и тотчас меня оставила.
Именно в тот момент я поняла, что упустила возможность наладить с Мари хоть какую-то дружбу. Да и злиться мне следовало не на нее, а на себя: это я, гувернантка, не уследила за своими детьми, потому что занята была посторонними делами вместо прямых своих обязанностей!.. То есть важнее, конечно, вычислить убийцу Балдинского, но почему в конечном итоге страдать должны дети?
Что за нелепая история… я не о сегодняшнем происшествии, а о моем гувернерстве в целом.
Впервые за все время я вдруг подумала, что с моей стороны это преступление – быть здесь и называться гувернанткой. Учительницей. Чему я могла научить этих детей? Их нужно держать в ежовых рукавицах, быть хоть сколько-нибудь заинтересованным в том, чтобы из них выросли достойные люди, и… любить их. Ничего этого я не могла им дать. Более того, я занимала это место, не позволяя кому-то более подходящему следить за их воспитанием. А значит, губила будущее этих детей.
Уже сейчас какие-то незнакомые женщины не стесняются говорить вслух: «Да это ведь Полесовых детишки! Чего еще от них ожидать!» А что будет дальше?…
В таких растрепанных чувствах я не заметила даже, как с нами попрощался Стенин. Очнулась, лишь когда ко мне неожиданно подошла Катюша и как ни в чем не бывало завела разговор.
Почему меня так насторожило это ее проявление amitié[30]? Потому что за три месяца, что я работала у Полесовых, Катя никогда не заводила разговор «просто так» – она подходила ко мне всякий раз только с определенной, вполне конкретной целью и уже в зависимости от этой цели озвучивала просьбу сразу или издалека и завуалированно. Но как только получала желаемое – коротко благодарила и удалялась.
Я не понимала эту девушку.
