За три месяца Катя так и осталась для меня нераскрытой книгой. Впрочем, кажется, не для меня одной: обитатели дома на Пречистенке были знакомы с ней куда дольше, но тоже знали о ней крайне мало. Лишь то, что была она, кажется, дочерью прачки, а когда мать умерла от чахотки, то пятнадцатилетнюю Катюшу пристроили няней к новорожденным Конни и Никки. Она и тогда уже была девицей крайне скрытной и заносчивой.
– Мы даже фамилию Катькину только спустя два года узнали, – негромко рассказывала мне как-то Аннушка за шитьем, – письмо как-то принесли на имя Карасёвой Катерины, так я уж хотела почтальону его обратно отдать да сказать, что нету туточки таких. Хорошо хоть подумала, что это Катюшкина, наверное, фамилия… А в комнату свою так и на порог даже не пускает и замок поставила свой собственный, чтобы ключ только у нее был.
Трудно было не заметить, что Катю в доме недолюбливали. Да и уважением она не пользовалась, поскольку девицей была довольно ленивой, не особенно умной, но при этом воображала из себя непомерно много.
– Лет пять назад пытался к нашей Катьке Матвей, один из лакеев, подкатить. Ухаживать, в смысле… – Как-то так вышло, что все, что знала я о Кате, мне поведали другие. Эту историю, в частности, тоже рассказала Анна. – Шоколад ей носил да в парк звал гулять – все как полагается. Да только она сразу его попытки пресекла – так и говорит, мол, ты, Матвей, вместо того чтоб на шоколад тратиться, лучше б работу нашел хорошую да костюм прикупил с одеколоном, а потом уж приличных девушек в парк зазывал. Так и сказала! При всех – вот на этой самой табуреточке, где вы сейчас сидите, она сидела, а потом встала, хмыкнула и вышла вон. Матвей ошалел, конечно, но горевал недолго: Анфиска, кухаркина дочка, меньше ерепенилась, так что они через две недели уже и обвенчались. Сейчас-то Матвей с Анфискою лавку булочную открыли и на коляске в театры ездят, а Катька так, видать, в няньках и помрет, прынца своего не дождется.
Да, Аннушка любила посплетничать и пообсуждать знакомых, и хотя порой были ее слова излишне экспрессивными, но злости в них не чувствовалось. К Катюше она относилась скорее как к забавному зверьку непонятной породы.
В правдивости же Аннушкиного рассказа я не сомневалась, ибо сама прекрасно видела, что пристроиться замуж – да не абы как, а удачно – одна из главнейших Катиных целей в жизни. А быть может, и главная цель. Причем подходила она к вопросу серьезно: в частности, все знали, что особа она крайне экономная и бережливая, каждую свободную копейку откладывает «на приданое» и работает у Полесовых лишь потому, что «в няньках» не нужно тратиться на съем комнаты и пропитание. Она даже добилась у хозяев, чтобы форменное платье ей сшили за их счет. К тому же Катя была вполне недурна собой. И оценивала свои возможности она трезво – ее мишенью были состоятельные или же перспективные мужчины лишь ее круга.
Цель Катюшиной amitié в этот раз стала мне понятна довольно быстро.
– Лидия Гавриловна, а этот следователь, который к нам вчера приезжал, он ведь из Петербурга, да?
«Да, он из Петербурга, и он не женат, но он вовсе не тот принц, которого ты ждешь, ma chère».
Вообще я искренне желала Кате удачи в ее стремлениях – право, нет ничего предосудительного в том, чтобы девушке искать достойного жениха. Но вот отдавать столь расчетливой особе Кошкина мне было отчего-то жаль.
Вслух же я сказала:
– Насколько я поняла, господин Кошкин лишь помощник следователя. Кажется, он и правда из Петербурга.
Я надеялась, что это несколько ослабит пыл Катюши, но та, прикинув что-то в уме, видимо, решила, что помощник следователя ей тоже сгодится. И продолжила уже уверенней:
– А вы не знаете, он еще раз к нам придет? А то меня, например, он не допрашивал – поручил какому-то подчиненному. Хамоватому и в нечищеных сапогах. А у меня ведь спальная как раз напротив этой гостевой – я могла что-то слышать или видеть. Думаю, он обязательно должен меня допросить…
– А вы что-то видели или слышали? – с затаенным интересом взглянула я на Катю.
Я до сих пор не исключала, что она и правда что-то видела, но по каким-то своим соображениям об этом умолчала. От Катюши запросто можно было такого ожидать.
Примечателен еще и тот момент, что Катю вовсе не смутило соседство ее комнаты с местом, где произошло убийство. Помню, что в ночь, когда все случилось, кто-то из наших остряков-лакеев пытался поддеть девушку, спросив, не страшно ли ей ночевать напротив комнаты покойника. На что она только фыркнула, не удосужила его даже ответом и скрылась у себя. Да и сейчас об убийстве говорила очень сухо и по-деловому – признаться, это вызывало уважение.
Так вот, задав свой вопрос, я внимательно следила за лицом Кати, но она лишь неопределенно повела плечом:
– Может быть, и видела… так Степан Егорович придет к нам еще раз или нет? Он ничего не говорил по этому поводу? – и впилась в меня взглядом не менее цепким, чем я в нее.
– Может быть, и придет… – ответила я неопределенно, в тон ей. – Я не посвящена в его планы.
