– Видимо, в этом случае и стоит жениться, Мария Георгиевна, – закончил Ильицкий, пока старшее поколение еще улыбалось, представляя его пишущим стихи про декабристов.
Я не злилась больше на Ильицкого. Ну, право, как я могла, после его сегодняшних признаний? Пусть некоторые сочтут меня бесхребетной и склонной менять решения по пять раз на дню, но стоило мне встретиться взглядом с его черно-шоколадными глазами, всякий раз я таяла, мне тотчас хотелось улыбнуться, и я ясно понимала, что люблю в этом мужчине все. Люблю его отвратительные усмешки, его надменные остроты, его чувство юмора, от которого у нормальных людей мороз по коже… и простить готова ему, кажется, все на свете.
После ужина я лишь на минуту заглянула в нашу с Мари спальню, чтобы привести себя в порядок и накинуть на плечи шаль, а потом короткими перебежками, и правда как настоящая шпионка, выбралась во двор и разыскала конюшню. Я уже знала, что, помимо лошадей, там поселили спаниеля, а за ужином Ильицкий обмолвился, что прогуляется с ним перед сном, – в момент, когда Женя вернется с прогулки, я и рассчитывала его застать.
Ждать, однако, пришлось долго – я успела пригреться и задремать на каком-то ящике, привалившись боком к огромному вороху сена. Проснулась оттого, что услышала лай неугомонной собаки. Опасаясь, что за Ильицким может кто-нибудь увязаться, я сорвалась со своего ящика и живо укрылась за кучей сена.
– Будешь спать здесь, чудовище.
Я вздрогнула, не сразу догадавшись, что он сказал это спаниелю. Не удержавшись, выглянула из своего укрытия, чтобы полюбоваться Ильицким, покуда он меня не видит: Женя, сняв сюртук, стоял спиною ко мне и устраивал собаке подстилку из соломы. Все-таки до чего хорошо он был сложен, и как ему шла эта стрижка, и как красиво белая сорочка оттеняла смуглую кожу…
Я полагала, что Ильицкий о моем присутствии не подозревает, однако он вдруг обернулся, безошибочно найдя меня взглядом.
– С твоей стороны безрассудно было приходить сюда одной. – От романтично-благодушного его настроения, бывшего за ужином, не осталось и следа. Он глядел на меня и снова хмурил брови.
– Знаю… – Я поднялась на ноги, робея. – Но я всецело доверяю тебе – ты никогда не сделаешь мне дурного. Ведь так?
Он усмехнулся свысока, дабы я поняла, сколь сильно ошибаюсь. Только глаза его, стремительно теплеющие, выдавали его с головой. Выдавали настолько, что я решилась подойти и взять его за руку.
– Еще я хотела сказать… – произнесла я негромко, вкладывая в это прикосновение всю нежность, на которую была способна, – что тоже тебя люблю.
– Тоже? – Ильицкий изогнул бровь.
– Тоже. И выйду за тебя замуж… если ты еще не передумал, конечно.
Сказав это, я особенно остро почувствовала свою беззащитность перед Ильицким, ведь вполне в его характере теперь, когда он точно знает о моих чувствах, в полной мере показать его власть надо мною. Пустить в ход его шутки, которые хоть и были шутками, но все же обижали меня порой. Но таков он есть, и я люблю его именно таким.
Решив так, я была очень удивлена, что Ильицкий ничего не сказал. Совсем ничего. Лишь по-хозяйски взял мое лицо за подбородок, наклонился и поцеловал мои губы. А я обняла его – неловко, но чувствуя, как на душе становится спокойно, мирно. Зато в голове – пусто и весело. Я и впрямь была до неприличия счастлива в тот момент и безрассудна настолько, что сама увлекла Женю все на ту же кучу сена. Право, не знаю, чем бы это закончилось, если бы меня вдруг не начал разбирать смех.
Некоторое время Женя его игнорировал, снова и снова находя мои губы, но, в конце концов, не выдержал:
– Ну что? Что здесь смешного?!
– Ничего, просто это все так… a la russe[38], – я, давясь смехом, обвела рукой наваленные вокруг кучи сена, фыркающих лошадей. – Полгода назад я свое имя без акцента не могла произнести, а теперь… представляю лица моих институтских подруг.
– Только твоих подруг здесь не хватало… – Ильицкий, наконец, оставил меня, перекатившись на бок и подперев голову рукой. – Что ты со мной делаешь, а? Зачем ты сюда пришла?
– А зачем ты за ужином сказал, что пойдешь гулять с собакой? Разве не для того, чтобы я тебя услышала?
Крыть Ильицкому было нечем.
Нервный свой смех я уже уняла, однако в качестве брачного ложа сия куча сена меня по-прежнему не устраивала.
– Меня поселили вместе с моей воспитанницей, – напомнила я, – она и так бог весть что обо мне думает, а если расскажет кому-то, что ее гувернантка полночи бродит непонятно где… Полесовы тотчас дадут мне расчет.
– И окажутся правы. Будь ты гувернанткой моих детей – я б уволил тебя ко всем чертям уже давно! – сурово заметил Ильицкий. А потом вдруг смешался и отвел глаза: – Знаешь, хочу кое в чем сознаться. В эту среду, пока мы прогуливались с Мари у Курбатовых, я сказал ей прямо, что думаю о твоих педагогических талантах. Не стану лгать, я надеялся, что она доложит о моих соображениях маменьке, после чего тебя действительно рассчитают.
Новостью это для меня не стало, так что я лишь хмыкнула с деланым возмущением:
– Вот как?!
