Дима кивнул головой и промолчал. Александра Сергеевна изготовилась аргументировать. Фаина, всегда хорошо чувствовавшая напряжение хозяев, встала на задние лапки и попросилась гулять. Дима, облегченно вздохнув, пошел одеваться.
В каникулы Дима вообще много ходил по городу. Он где-то слышал, что обыкновенно москвичи не любят Петербурга и наоборот. Ему лично Петербург нравился. Низкое, туманно-клочковатое небо казалось пригодным для личного употребления. Оторвал себе клочок неба, завернулся в него и спрятался ото всех. Очень удобно.
Однажды в Таврическом саду Дима встретил Машу Новицкую. Она сама узнала его и подошла. Заговорили о большом и сложном задании, которое задала на каникулы учительница английского языка, и следующем туре математического конкурса.
— Тая говорит, что там, если выиграть, приз — обучение за границей. И всё оплачивают. Правда?
— Угу, — кивнул Дима. — Правда.
— Ты бы хотел?
— Не знаю. Сначала надо выиграть.
— А как тебе кажется, ты можешь?
— Не знаю, надо попробовать.
— Николай Павлович говорит, что Тая — вряд ли сумеет. А ты — может быть.
— Кому он это говорит? — удивился Дима.
— Не знаю… — смутилась Маша. — Так… слышала от кого-то.
Помолчали. Дима уже хотел попрощаться и уйти. Машина удивительная коса, перекинутая через плечо, навязчиво маячила перед его глазами и напоминала о противоречивом поведении подростков.
— Хочешь, я тебе покажу лужу в горошек? — неожиданно спросила Маша.
— Хочу, — сказал Дима. Лужа в горошек — как это может быть?
— Пойдем, — сказала Маша и привела его на задворки сада, где грузовики разъездили дорогу. В одной из колей вода осталась где-то внизу, а на изнанке замерзшей поверху льдины собрались круглые, размером с рубль, очерченные белым капли. Лужа действительно казалась раскрашенной узором в горошек.
Не зная зачем, Дима наступил прямо в середину лужи. Капли мгновенно сбежались к трещинам и пропали. Вместо лужи в горошек снова получилась грязная колея с осколками льда. Дима опустил голову.
— Извини, — сказал он.
— Ничего, — засмеялась Маша. — Еще намерзнет.
Дима поднял голову и посмотрел на девочку.
— Ты на меня смотришь так, как будто мы только что познакомились, — заметила Маша.
— Это правда, — согласился Дима. — Ты сказала, и я сам понял. Я тебя первый раз вижу… отдельно от всех. Понимаешь?
— Конечно, понимаю, — Маша пожала плечами. — Ну и как я тебе… отдельно?
Дима смутился, потом не глядя, по памяти протянул руку и слегка дернул Машину косу.
— Извини, — снова сказал он. — Мне очень хотелось… хотя вообще-то я девчонок за косы не дергаю… Может быть, пойдем в кино? Или на выставку?
— Пойдем, — легко согласилась Маша.
Когда возвращались из кино, Дима проводил Машу до парадной. Уже совсем стемнело.
— Смотри, звезды, — сказала Маша и указала наверх.
Дима посмотрел. Звезды были чужие и ужасно далеко. Низкое городское небо для индивидуального употребления нравилось ему больше.
— Тебе нравится? — спросила Маша.
— Я редко смотрю на звезды, — признался Дима.
— Почему? У тебя плохое зрение? Но ты не носишь очки…
— Зрение нормальное. Просто так получается…
— Конечно, в городе это не то, — сказала Маша. — В городе они даже не пахнут.
— Как это?! — удивился Дима.
— Когда уже стемнеет, мы с Карениным часто ездим по полям. И вот если вечером на поле посмотреть прямо вверх, то их там много-много… Они перемигиваются разноцветными огоньками, и всегда чувствуется такой странный запах. Как будто внутри звенит тонкая-тонкая струна. Это и есть запах звезд…
— Бабушка, — спросил Дима вечером за ужином. — Как ты думаешь, звезды чем-нибудь пахнут?
Александра Сергеевна задумалась.
— Я полагаю, чуть-чуть — резедой, — наконец ответила она.
— А я думаю, да что там, почти уверен, — мальвазией, — с непонятным воодушевлением возразил Михаил Дмитриевич.
Дима хотел было спросить, что такое резеда и мальвазия, но передумал. «Какая, в конце концов, разница?» — решил он.
И отчего-то загрустил.
Дима шел по тротуару нога за ногу, так медленно, что прохожие, излучая недовольство, то и дело обгоняли его. По времени еще стоял как бы день, но уже сгустились петербургские молочно-жемчужные сумерки и на пепельно-сером небе выступили бледные звезды. Дома стемнели и как будто подернулись дымной кисеей.
Кирилл догнал Диму и молча пошел рядом.
— Ворона жива? — спросил Дима, когда молчать надоело.
— Жива, наверное. Если еще куда-нибудь не впуталась.
— Я думал, ты ее на голубятню понес.
— Так и было. Она там пришла в себя, порвала сетку, заклевала насмерть троих голубей, наелась и слиняла через дырку в полу. Дядя Федор мне потом чуть голову не открутил.
— Вон оно как… — протянул Дима. — А ты ее спасал…
— Что ж, — Кирилл пожал плечами. — Бывает… А твой-то голубь как, живой?
— Вполне. Он вообще-то уже и летать может. По комнате, правда, но все равно. Мне кажется, что у него крыло поправилось. Вернуть его тебе?
— Да как хочешь.
— Я подумаю…
— Подумай… Здесь направо…
— А куда мы, собственно, идем?
— Тимура смотреть. Ты же хотел вроде. Или уже расхотел?
