Один из самых глубоких сдвигов в постмодернистской эпохе - переход от объективной реальности к сконструированному, опосредованному опыту. В доцифровую эпоху знание в основном формировалось университетами, журналистикой, научными консенсусами, которые выполняли роль привратников истины. Хотя эти институты были далеко не нейтральны, они, по крайней мере, действовали в общих эпистемических рамках, где факты можно было обсуждать и проверять. Однако в современной медиа-насыщенной среде информация больше не опосредуется строгими структурами, а регулируется виральностью, показателями вовлеченности и идеологической принадлежностью. Интернет сгладил иерархию знаний, поместив теории заговора, дезинформацию и достоверную журналистику на одно и то же алгоритмическое игровое поле. В этой новой парадигме истина определяется не доказательствами, а эмоциональным резонансом и цифровым усилением.
Концепция гиперреальности Жана Бодрийяра очень важна для понимания этого феномена. В гиперреальности репрезентации не просто отражают реальность, а полностью заменяют ее. Рассмотрим зрелищность современной политики, где подлинность не имеет значения, а перформанс имеет первостепенное значение. Политики больше не участвуют в дебатах, основанных на политике, а вместо этого создают образы, рассчитанные на максимальное воздействие СМИ. Выборы решаются не на основе содержательного дискурса, а на основе зрелищности, звуковых фрагментов и трендов социальных сетей. Президентство Дональда Трампа стало примером этого сдвига, когда политическая реальность диктовалась телевизионными рейтингами, вовлеченностью в Twitter и неустанным созданием бренда. Истина в этом контексте была не эмпирической реальностью, а меняющимся нарративом, формируемым медиациклами.
Логика гиперреальности распространяется не только на политику, но и на все сферы современной жизни. Платформы социальных сетей побуждают людей создавать гиперреальные версии самих себя, фильтруя и редактируя свою жизнь в отполированные, эстетически оптимизированные симуляции. Погоня за лайками, акциями и алгоритмической видимостью стимулирует искажение реальности, где стирается грань между подлинностью и исполнением. Культура инфлюенсеров, в частности, воплощает этот постмодернистский сдвиг, когда образ жизни не проживается, а исполняется, создавая бесконечный цикл самореферентных образов, оторванных от какой-либо осязаемой реальности. Важно не то, правда ли это, а то, достаточно ли это убедительно, чтобы вызвать вовлечение.
Эрозия правды усугубляется технологией deepfake, контентом, созданным искусственным интеллектом, и цифровыми манипуляциями, которые делают все более трудным различение между реальным и сфабрикованным. Рост синтетических медиа означает, что видеосвидетельства, которые раньше считались золотым стандартом правды, теперь можно без труда подделать. Новости, изображения и даже личные воспоминания подвержены цифровой реконструкции, что делает саму реальность податливой. В такой обстановке эпистемическое бремя смещается с доказательства ложности чего-либо на доказательство его реальности, и эта инверсия в корне дестабилизирует наше отношение к знанию.
Даже наука, долгое время считавшаяся последним бастионом объективности, попала в постмодернистский коллапс истины. Пандемия COVID-19 продемонстрировала, как научный дискурс может стать оружием, политизированным и раздробленным на конкурирующие реальности. Консенсус экспертов регулярно подрывался альтернативными нарративами, которые обретали силу не благодаря эмпирической обоснованности, а благодаря идеологической привлекательности. Пандемия не просто выявила недоверие общества к институтам; она показала, насколько субъективной стала сама истина, разбросанная по разным медиаэкосистемам. В этом расколотом ландшафте наука перестала быть объективной методологией, а стала нарративом, который можно принять или отвергнуть на основе личных убеждений.
Крах истины в эпоху гиперреальности - это экзистенциальная угроза демократии, разуму и коллективному принятию решений. В мире, где все нарративы одинаково достоверны, а реальность бесконечно податлива, не может быть общей основы для действий. Изменение климата, экономическая политика, здравоохранение - каждая из этих сфер требует консенсуса, основанного на эмпирическом понимании. Однако, когда каждый факт оспаривается, каждый образ вызывает подозрение, а каждая информация фильтруется через призму гиперреальности, консенсус становится невозможным. Возникает культура паранойи, цинизма и нигилизма, где вера больше не основана на разуме, а на племенной преданности и эстетических предпочтениях.