Поэтому в это время еще не было речи о радикальном одностороннем шаге, который венгерское правительство должно было предпринять на следующий день в безвыходной ситуации; вместо этого обсуждались возможные длительные переговоры с Советским Союзом о независимом статусе как вероятном результате выгодного соглашения. Целью открытого заявления Надь, несомненно, было заручиться поддержкой революционного общественного мнения того времени и продемонстрировать, что политическое руководство одобряет основные требования общества; однако от общества, в свою очередь, теперь ожидалось, что оно примет переговорный характер обретения нейтралитета и безоговорочно поддержит правительство в укреплении ситуации в стране.
К концу октября, однако, в связи с политическими изменениями, которые уже произошли в стране (восстановление многопартийной системы, роспуск Полиции государственной безопасности, развал партийного руководства, пассивность вооруженных сил, периодические случаи насилия толпы над людьми АВХ и коммунистами, все более некоммунистический поворот в политике правительства, существование абсолютно свободной революционной прессы), советские руководители пришли к выводу, что "вопрос социализма", то есть советского типа коммунистической системы, в Венгрии вступил в окончательный кризис; поэтому на заседании Президиума КПСС 31 октября было принято решение о восстановлении порядка военной силой.
В результате к 1 ноября советско-венгерские отношения претерпели радикальные изменения. Если к 30 октября в результате достигнутого между сторонами соглашения советские войска покинули Будапешт, то начиная с 31 октября (как уже говорилось ранее) в страну входили все новые и новые советские войска, занимая важнейшие стратегические пункты, окружая города и захватывая все аэропорты. Ответы Андропова на протесты венгерского правительства делали очевидным, что назревает новая советская интервенция, направленная на подавление восстания и свержение венгерского правительства. Именно в этой безнадежной ситуации венгерское правительство пошло на радикальный шаг и в одностороннем порядке немедленно вышло из Варшавского договора, объявив страну нейтральной.
На переговорах с посланниками по урегулированию кризиса Микояном и Сусловым, проходивших в Будапеште с 24 по 31 октября, Имре Надь все это время пытался добиться от московских лидеров значительных уступок, отчасти опираясь на давление общественности, но в то же время он прилагал все усилия, чтобы сохранить доверие Советов. Как политик, слишком хорошо знавший советскую имперскую политику, он прекрасно понимал, что судьба революции зависит от того, как долго Москва сможет терпеть перемены в Венгрии и когда придет к решению, что шансы на политическое урегулирование потеряны окончательно. Так что в подобной ситуации Надь вряд ли, по собственному желанию или под давлением общественности, пошел бы на столь односторонний и откровенно провокационный шаг, если бы видел хоть какой-то шанс договориться с Советами. К началу ноября ситуация стала настолько безнадежной, что никакие меры венгерского правительства не могли ее ухудшить. Таким образом, мнения о том, что денонсация Варшавского договора и декларация о нейтралитете были непродуманными и поспешными, бросающими вызов новой советской интервенции, оказались бы несостоятельными. Напротив, парадокс ситуации заключается в том, что решение, принятое правительством 1 ноября, было настолько же рациональным - просто потому, что теперь уже нечего было терять, - насколько иррациональным и нереальным было требование общественности к кабинету Надь пойти на такой шаг.
Однако правомерно спросить, на что Надь рассчитывал после этого беспрецедентного за всю историю советского блока шага и каким образом он на самом деле пытался предотвратить полный крах. Естественно, вряд ли существовал шанс, что советские лидеры всерьез воспримут венгерский нейтралитет и, пусть и нехотя, смирятся с неизбежным и выведут свои войска из страны, раз и навсегда оставив Венгрию на произвол судьбы. Хотя в своих посланиях, направленных генеральному секретарю ООН 1 и 2 ноября, венгерский премьер-министр просил помощи у четырех великих держав для защиты нейтралитета страны, в действительности он не возлагал особых надежд на поддержку Запада или ООН. Сегодня совершенно ясно, что Надь, которого раньше часто характеризовали как нерешительного политика, плывущего по течению, прозорливо ухватился за единственную возможность, которая сулила хотя бы минимальный шанс на выживание: он пытался оказать давление на Советы косвенным путем.
