— Воюйте, батя, уж лучше на печи и никуда не рыпайтесь! — отозвалась дочь.
Дед страшно обиделся на дочь. Спустился с печи, стал молча одеваться.
— Куда это вы, батя?
— Не твоего ума дело! — крикнул, тряхнув бородой, старик. — Ишь, умница какая, яйцо курицу учит!
Насунув валенки, напялил кожух, надвинул шапку на глаза — прочь с дороги, если хочешь остаться живой! — и потопал к сельсовету, где его, разумеется, ждет не дождется Ганжа.
— Зачем явились? — без особенной радости встретил деда Василь.
— Как зачем? Службу сполнять!
— А как зуб?
— До сих пор болит… Что я тебе, Василек, скажу… Напиши, Василек, в уезд бомагу. И печатку прилепи, чтобы сурьезнее была.
— О чем написать?
— Да о зубах.
— О каких зубах?
— Да о моих же! Чтобы мне за счет государства все зубы вставили.
— Не морочьте мне голову! — рассердился Ганжа. — поезжайте в больницу, там вам и так зубы вставят.
Обиделся, очень обиделся дед Хлипавка на Василя. Так обиделся, что больше и разговаривать с ним не стал. А утром отправился к сыну в уезд добиваться правды.
— Пиши, сынок, бомагу!
Сын — ничего не поделаешь — написал все, что требовал отец. И дед Хлипавка с «бомагой» в руках направился в уездный Совет. Войдя в длинный коридор, приоткрыл первую дверь, просунул голову, громко поздоровался:
— Бог в помощь! Скажите мне, люди добрые, где туточки тот, что пишет наискось?
— Как, как? — вначале не поняли его.
— Да вот так, наискось, — показал на своей «бомаге» дед Хлипавка.
— Резолюцию, дедушка?
— Да-да, резолюции…
— Тогда идите к председателю уездного Совета. По коридору направо…
Председатель уездного Совета, мужчина с суровым лицом, со свисающими усами, в вышитой полотняной сорочке под черным суконным пиджаком, — спасибо ему, не отказался принять деда Хлипавку, — сидел за большим столом, держал перед собой мозолистые, еще с землей под ногтями, тяжелые руки и долго не отпускал деда Хлипавку: расспрашивал, как живут в селе, ремонтируют ли крестьянам инвентарь, протравливают ли зерно для посева, сколько бедняцких семей в тозе, завозят ли товары. И выражение лица у председателя было таким, словно он разговаривает со своим близким родственником: очень скучает председатель по своему селу! По селу, по тяжелому крестьянскому труду, по степным просторам, не ограниченным стенами «кобинету».
Председатель не возражал и против того, чтобы вставить деду зубы. Не хотел только писать вот этой резолюции, потому что было для него настоящим мучением: некогда было научиться ни во время революции, ни в гражданскую войну, ни уже потом, когда, будучи председателем комнезама, сплачивал бедное крестьянство для того, чтобы не на жизнь, а на смерть воевать с бандитами, кулаками, разной контрреволюционной сволочью. В то время не спрашивали у него грамотности, было бы классовое чутье. А чутье у него было, не зря сам о себе говорил: «Я классового врага за сто верстов нюхом слышу!» Вначале председатель не хотел писать «наискось», но старик все-таки уговорил его. И, довольный, вышел на улицу, держа в руках вот такую резолюцию:
«Товарищи дохтуры!
А ну-ка, вставьте бесплатно комбедовцу Варивону Харитоновичу Хлипавке новые зубы, за что вам будет большая благодарность от Советской власти!»
Две недели ходил дед в больницу. А на третьей вышел оттуда с полным ртом металлических зубов.
— Вот это, детки, скусствснная челюсть, — объяснял своим близким Хлипавка, на ночь вынимая изо рта зубы. — А стоит она большие деньги, только мне ее даром сделали… Когда-то такие зубы носили большие паны да енералы, а теперича и я поношу.
Сначала эти челюсти приносили деду немало неприятностей: дважды с непривычки так укусил себя за язык, что он распух и стал как вареник. А тут еще и невестка, словно умышленно, не выпекла как следует хлеб: возьмет дед ломоть, откусит — и вытащит изо рта вместе со «скусственной» челюстью!
Но все это мелочи. С этим еще можно жить на свете! «Посмотрим, Василь, что ты теперь мне запоешь!» — мстительно думал дед Хлипавка, возвращаясь из уезда в родной дом.
Сидел сзади в санях, на мягкой соломе, дремал, согреваемый ласковыми лучами весеннего солнца, которое, сбросив ледяную сорочку, щедро пригревало, расплавляя снег, заливая талыми водами поля и дороги. И уже на бугорках начинала показываться черная пашня, по которой прохаживались вороны, покачивая тяжелыми клювами. Уже струилось синими ручейками небо, предвещая то недалекое время, когда на прогретую, разбуженную землю выйдет сеятель и не спеша бросит в нее первое зерно. И будет лежать оно, крохотное и незаметное, до поры до времени, набухая и прорастая, а потом пробьет корку земли, высунет бледно-зеленоватый клювик, потянется к весеннему солнцу, поднимется над полем — стройное, молодое, напористое.
Поздней осенью, когда в поблекшем небе угасали утомленные звезды, к отцу Диодорию снова постучал неожиданный гость.
