В этот раз стучать пришлось недолго: только прикоснулся рукой к запотевшему стеклу, как в нем сразу показалось серое лицо. Молча кивнуло бородой: иди к дверям, сейчас открою!
— Никто не видел? — спросил хозяин вместо приветствия.
— Не бойтесь, никто, — ответил ему в тон Микола, ступая в темную пасть сеней. — А если бы кто-нибудь и увидел, больше ему не пришлось бы видеть!
— Слава богу, слава богу… — облегченно шептал отец Диодорий, ведя гостя в светлицу.
Шел за молодым Гайдуком, на голову выше его, костлявый, худой, затаив в спрятанных под высокими надбровными дугами глазах тревогу. Как только вошли в светлицу, поспешно опустил шторы на окнах и только тогда зажег лампу. Да и то подкрутил фитиль так, лишь бы светлый язычок пламени едва выглядывал из своей норки. И тревога хозяина невольно передалась гостю.
— Что, может, приходили? — шепотом спросил он, сверля взглядом отца Диодория.
— Пока что бог миловал, — так же тихо ответил отец Диодорий. — В соседнем селе на прошлой неделе взяли отца Николая…
— Ему что-нибудь известно обо мне? — встревоженно перебил Микола.
— Я с ним не успел поговорить…
— Значит, не знает?
— Да говорю же, не успел!
— Ну, это ваше счастье, что не успели! А то бы уже и за вами пришли… — И после минутной паузы уже иным, спокойным тоном: — За что же его посадили?
— Будто бы за то, что сын был в белой армии…
— Ну, о вашем не узнают, — успокоил его Гайдук.
— Дай боже… дай боже… — перекрестился отец Диодорий.
Оглядев помятую, запыленную одежду гостя, порыжевшие от пыли сапоги, туго набитый мешок, оттягивавший плечи, засуетился, приглашая садиться.
— Всю ночь шел, устал, — признался Микола, с облегчением освобождаясь от мешка.
Пошевелил онемевшими плечами, провел рукой по небритому, словно покрытому серой пленкой, лицу, охрипшим голосом попросил:
— Мне бы умыться…
Пока гость умывался, плескаясь в воде и фыркая, как изнуренный конь, отец Диодорий пошел будить матушку: надо же накормить гостя с дороги.
— А?.. Кто?.. — Матушка никак не могла вырваться из объятий крепкого предутреннего сна, запутавшаяся на широкой кровати, среди одеял, перин и подушек. — Какой гость?
— Да тот же, от Лени! — сердито зашипел отец Диодорий, тряся матушку за дряблое плечо. — Ты встанешь сегодня или нет?!
Услышав о сыне, матушка вскочила с кровати. Она так и побежала бы к Гайдуку, с распущенными волосами, в одной сорочке, если бы не муж.
— Хоть набрось что-нибудь на себя да космы подбери! Не бойся, не убежит! — И тяжело пошлепал в светлицу.
Микола, с мокрыми, прилизанными волосами, с темными пятнами на воротнике (видимо, плескал воду и на шею), сидел у края стола и казался теперь не таким усталым. Диодорий присел рядом, подергал редкую бородку и с нескрываемой тревогой спросил:
— Как же там Леонид?
— Живет, батюшка, как барин. Дай боже каждому так жить!
— Как барин… — повторил отец Диодорий, и всегда суровые его глаза на какой-то миг утратили свой острый блеск, а лицо как-то смягчилось, словно оттаяло, и даже сухие, крепко сжатые губы не казались уже такими окаменевшими. — Матушка, ты слышишь? — обратился он к жене, которая стояла, прижавшись к косяку, и не могла оторваться от него; она задрожала всем телом, лицо у нее задергалось, и по щекам покатились к печально раскрытому рту слезы. — Слышишь, матушка? Наш Леня живет там как барин!
— Господи… господи… — всхлипывала матушка, пока отец Диодорий не крикнул на нее:
— Ну, хватит тебе! Не греши перед богом! Радоваться надо, а не плакать!
Поднявшись, торжественным крестом осенил себя перед иконой спасителя, которая висела над лампадой, обрамленная золотой ризой:
— Спасибо тебе, что не отвернулся от нашего сына!.. — И уже к матушке: — Смотри никому ни слова!.. Приготовь поесть.
И пока матушка, все еще всхлипывая, гремела посудой, пока разжигала печь и подогревала вчерашнее жаркое, отец Диодорий нетерпеливо расспрашивал Миколу, долго ли еще ждать освободителей. Нет уже мочи, нет уже сил терпеть! Мутной волной катится поругание веры Христовой. Сбрасывают святые кресты и колокола, разрушают церкви. Там, где недавно были святые алтари, где висели иконы, комсомолия развешивает свои безбожные лозунги, горланит богопротивные песни, показывает богохульные спектакли…
Отец Диодорий уже не мог усидеть на месте. Ходил взад вперед по светлице, размахивал руками.
— Содом и Гоморра на нашей земле! Содом и Гоморра!.. Где же тот святой меч, который поразит эту пятиконечную гидру, испепелит ее до основания, чтобы на крови и пепле проросли свежие побеги веры? Почему они там ждут, почему оттягивают? Или хотят дождаться, чтобы от нас и следа не осталось?.. — Навис над Гайдуком неумолимым и грозным знаком вопроса, ожидая ответа. Дышал часто и тяжело, сверлил настойчивым взглядом.
Микола отвечал так, как его учили. Ссылался на сложность международной обстановки, на внутренние осложнения в стране, из которой пришел…
