— А, что они могут! — пренебрежительно перебил его отец Диодорий и снова начал ходить по комнате, сердито и возбужденно размахивая руками. — Сеймики, ляхи… Да они испокон века сами у себя не способны были навести порядок, а мы ждем от них чего-то! Англия, Франция… Вот где наша надежда! Лорд Керзон — вот кто наш мессия!
— Будет и Англия, будет и Франция, — пытался успокоить его Микола. — Весь мир собирается в новый крестовый поход.
— Когда же? Когда? — дергался от нетерпения отец Диодорий.
— Это уже, батюшка, мне не известно. Знаю только одно: осталось ждать не так долго. Погуляем, польем еще вражескую кровь…
Микола вдруг помрачнел, наклонил большую, с крутым волчьим лбом голову, дрожащей рукой разгладил складку на колене.
— Я вот, батюшка, зашел по пути и к себе домой… А там уже даже пепла не осталось… Торчала труба, да и ту люди разобрали, по кирпичику растащили, чтобы не пропадало добро… Вот тогда и понял, почему волки на луну воют!.. Вы, батюшка, думаете, что мне легче, чем вам, ждать? Может, я ночи не смыкаю глаз — так руки соскучились по винтовке и сабле… Из каждой спины вырезал бы по кирпичу и из живых кирпичей новую трубу сложил! — чуть не задохнулся Микола.
— Дураками мы были, ох какими дураками! — сокрушался отец Диодорий спустя некоторое время, когда Гайдук, поев, дремал за столом.
Видимо, усталость давала себя знать: мигал на свет красными, круглыми, как у птицы, глазами, зажимал ладонью рот, чтобы прикрывать зевоту. Но отец Диодорий должен был высказать все, что накипело у него на сердце.
— Ослепил нас господь бог за тяжкие грехи наши да и толкнул на войну с немцами. Кричали, что немцы нам враги, наседали на них как бешеные. А он, наш враг самый лютый, был у нас за спиной. Только и ждал той минуты, чтобы вцепиться нам в горло… Не воевать — мириться с кайзером надо было, а то и пригласить к себе… Как когда-то наши предки шли на поклон к варягам: приидите до нас и княжите над нами! Пускай бы пришли, пускай бы княжили, лишь бы только не давали голытьбе, всем этим нехристям, воли…
— Ничего, еще придут.
— Дай боже, дай боже! — осенил себя крестом отец Диодорий.
Еще хотел что-то сказать, но Микола, вконец разморенный сном, потянулся так, что косточки затрещали, попросил:
— Нельзя ли у вас немного отдохнуть? Голова кругом идет!
Гостю постелили на чердаке, возле слухового окна. Матушка потащила было перину в небольшую тайную комнатку, которая размещалась за спальней, — такой уголок, без окон, без дверей, завешенный ковром, не сразу и отыщешь, — но в этот раз Микола не согласился там спать. Ночи уже теплые, а на чердаке безопаснее. В случае чего выбрался через слуховое окно на крышу, соскочил в сад — ищи ветра в поле!
Еще об одном думал Микола. Но разве об этом можно сказать батюшке! Он только так, будто бы между прочим, спросил:
— Вы сейчас вдвоем живете?
— Да нет, и Верочка с нами, — отозвалась матушка. — Небось уже и забыли?
— Было время ему помнить! — пробормотал отец Диодорий.
— Чего же, помню… Когда проснется, передайте ей привет от меня.
Да и полез на чердак по скрипучей лестнице. Что ж, скрипит — пусть скрипит, для Миколы это даже лучше: никто тихо не взберется к нему, не нападет неожиданно… А может, и не лучше? Может, надо было бы, чтобы не заскрипела ни одна ступенька, если на нее станет другая, не Миколы, ножка?
И Микола никак не может уснуть, вспоминая нежное тело молодой поповны. Как обнимал ее, как прижимал в темных сенях, пользуясь тем, что батюшка ушел править службу в церковь, а матушка готовила обед в кухне! Попадья, жалея дочь, все делала, — мол, молодое дитё, пускай поживет пока на отцовских харчах, за спиной матери, пускай понежится, пока не связала себе руки замужеством. А «дитё» изнывало длинными девичьими ночами, металось горячей головой на холодной подушке, не зная, куда положить, изо всех сил прижимало искомканное одеяло к твердым, словно набухшие почки, грудям. Истомившееся от многолетнего ожидания чего-то неизведанного, подогретое прочитанными романами «дитё» даже не сопротивлялось, оказываясь в греховных объятиях Гайдука: закрывало светлые глазенки, наставляло клювиком ротик, чмокало в жадные, нетерпеливые губы парня.
Сени только вздыхали, видя безрассудство поповской дочери; помнили ее еще ребенком, этакой крошкой с тонкой косичкой, семенящей пухленькими ножками, когда выбегала из хаты. И не стыдно, и не совестно: еще не успела опериться, а уже, видишь, нашла себе петушка! И когда? Во время службы божьей, под звон церковных колоколов, когда ее батенька провозглашает с амвона святые слова! Но она меньше всего думала об этом, совершала свою службу, куда более приятную, чем отцовская, и, зажатая в самый темный уголок, произносила совсем иные слова.
— Придешь?
— Отец увидит!
— Да черт бы взял твоего отца!
— Не бранись — грех.
— А вот так мучить меня не грех?
— Кто же тебя мучит? — наивно округляла свои глазенки.
Наконец сдалась:
— Подожди немного. Вот папа и мама поедут в гости…
— Они же и тебя с собой возьмут!
— А я заболею…
