— Что? Горло заткнешь? Да плевал я на тебя с высокой башни!
— На меня можешь плевать, а на Советскую власть…
— И на «совдепию» вашу вшивую плевал! Вот вашей власти, нате, съешьте от меня! — И он сунул огромный кукиш Ганже в глаза.
Такого надругательства Василь уже не мог стерпеть. Знал, что он представитель власти, что коммунист, что об этой стычке завтра будут звонить все бабы на селе, но не мог допустить, чтобы пьяный кулак безнаказанно глумился над его родной властью, — развернувшись с правого плеча, ударил обрубленной рукой прямо в раскрытую, смердящую самогонкой пасть! И, уже не глядя на Гайдука, загремевшего под стол — только раскинутые руки мелькнули в воздухе и ноги взлетели чуть не до потолка, — ни на кого больше не взглянув, вышел из дома, хлопнув дверью так, что задрожали стены, а вслед за ним загремел, затопал самодельной обувью и паренек.
Оксенов старший сын бросился вслед, но отец перехватил его на пороге, остановил, сжал в сильных руках.
— Не вмешивайся, какое тебе дело!
Молча боролись некоторое время, — Иван все дергался, вырывался, пытаясь выскочить в сени, потом враз обмяк, понурив голову, попросил: «Пустите». Оксен тотчас отпустил его. Иван подошел к ведру, зачерпнул полный ковш, поднес ко рту, проливая воду на праздничную рубашку, а в комнате стояла такая тишина, что все слышали, как позвякивали его зубы о край луженого ковша. Гайдук все еще неподвижно лежал под столом, раскинув ноги в стоптанных сапогах. «Убили!» — спохватился, похолодел Оксен, и вместе с тем подленькая радость сверкнула в его душе ледяными глазками. «Не миновать теперь Василю тюрьмы, вот побей меня бог — не миновать!» Но Гайдук будто только и ждал того, чтобы Оксен поддался искушению, — пошевелил одной ногой, потом другой, будто пробовал, на месте ли они, и стал выползать из-под стола, упираясь локтями в пол.
Хмель, видно, уже вылетел из его головы, потому что глаза смотрели ясно, осмысленно. Из разбитой губы стекала на подбородок кровь, капала на вышитую рубашку густым вишневым соком, но он и не пытался вытирать ее. Стоял, покачиваясь, с таким сосредоточенно-задумчивым видом, будто что-то очень важное вспоминал и все никак не мог вспомнить. Оксен метнулся к дверям, зачерпнул полный ковш воды, поднес старику. Гайдук досадливо отвел его руку — подожди, мол! — и снова полез под стол.
Долго там шарил, наконец стал пятиться назад, с кряхтеньем разогнулся, прошамкал опухшим, окровавленным ртом:
— Чуть не забыл, — и показал выбитый зуб.
Только теперь подала голос Гайдучиха. До этого она сидела на лавке согнувшись — отходила после мужниного «угощения», — теперь же кинулась к нему, заголосила, как над покойником:
— Ой, убили, уби-или!.. Ой, людоньки добрые, да что же это такое делается, если человеку одним махом все зу-убы выбивают!
— Цыц! — прикрикнул на нее Гайдук, и старуха покорно умолкла, продолжая хлюпать носом и вытирать слезы.
Гайдук старательно вытер зуб, осмотрел его со всех сторон, будто примериваясь, куда его теперь вставить, а потом спрятал в кошелек — не пропадать же добру! — и уже потом пошел за Оксеном к посудному шкафчику. Долго брызгал, плескал водой на окровавленное лицо, даже попросил: «Плесни на голову», и вернулся к столу, как после святой купели: мокрые волосы приглажены, в глазах загадочно-довольный блеск:
— Так вот как, значит, батюшка, нас угощают? Видели теперь, чем эта власть нас кормит?
Гайдучиха снова попыталась заголосить. Гайдук только метнул на нее суровый взгляд, и женщина испуганно закрыла ладонью рот.
— Что вы на это скажете, ваше священство? Другую щеку подставлять? Один зуб выбил — пускай и другой выбивает?.. — А так как батюшка смущенно молчал, не найдя сразу, что ответить, то Гайдук сам ответил за него: — Нет, батюшка, теперь одними заповедями Христовыми на ногах не удержишься! Теперь такие волчьи законы пошли, что подставишь другую щеку, так и всю голову вместе со щекой оторвут. Зуб за зуб, око за око — вот теперь наша заповедь… А этот бродяга пускай поостережется! — погрозил Гайдук кулаком в сторону села. — Это ему не двадцатый год — наганом из мужика душу вытряхивать! В губернию, в Харьков, пойду, все хозяйство по ветру пущу, а наказания для него добьюсь!
На этом и закончилась невеселая свадьба Ивасюты. И хотя Оксен, которого немного мучила совесть (не вступился же!), не пускал: «Да куда же вы торопитесь, еще рано!» — приглашал к столу, угощал: «Выпейте же еще хоть по одной — погладьте себе дорогу!» — Гайдук как отрубил: «Пора!» Желание мести так оседлало его, что казалось, умри он сейчас — в гроб не ляжет, из могилы выгребется, чтобы расквитаться с Ганжой. Таков уж был род Гайдуков, с деда-прадеда упрямый, сутяжный, неуступчивый: задень только — весь век не расплатишься. Этим всегда и брали. На этом и стояли. И лихорадили, будоражили все село из рода в род, от старого до малого.
«Что ж, удастся дядьке Михаилу поквитаться с Василем — дай ему боже здоровья, — раздумывал Оксен, провожая Гайдуков за ворота. — Пора бы уже унять этого гайдамака: распоясался — удержу на него нет!»
