Оксен то и дело поворачивается к жене: то подложит чего-нибудь на тарелку, которая и так полна, то подаст ей вилку, то пододвинет воду; сестра, которая сидит с другой стороны, тоже что-то нашептывает ей, раз даже обняла, прижала к себе — Таня только ссутулилась при этом. И когда закричали: «Горько!» — и ей пришлось встать, повернуться лицом к Оксену, — даже тогда она думала только о том, чтобы сдержать эту нервную дрожь, которая все сильнее охватывала ее. Потому и казалась она удивительно спокойной, даже сонной, и Олеся, поглядывая украдкой на невестку, потихоньку жалела ее: «Несчастная, как она, наверно, устала!» — хотя у самой руки и ноги просто гудели: она управлялась по дому с раннего утра, не присела ни разу.
И потому, когда Гайдучиха заговорила, все, кроме Татьяны, повернулись к ней.
— Рассказывали мне, батюшка… не знаю, правда ли, нет ли, за что купила, за то и продаю… Так рассказывали мне, что в одном селе дьяк с ума спятил.
— Как так — с ума спятил? — удивились все.
— А вот так: взял и с ума спятил… — Гайдучиха провела тыльной стороной ладони по губам, развязала платок, — как видно, затем, чтоб свободнее было говорить. — Был в том селе дьяк, лет, должно быть, двадцать дьяком служил. Говорят, что более умного человека отродясь в тех местах не бывало. А теперички взял и с ума спятил!
— Так он и до сих пор дьяком служит?
— Да где там! До леворюции был дьяком, а теперички в каком-то приюте заведует. Еще как брали его в солдаты, так люди всей епархией за него стояли, а он теперь вон какой! Еще ничего, если бы там такой, как мой Михайло… или, простите на слове, Оксен… а то ведь разумнейший человек был, а теперички взял да и спятил с ума: бога нет, говорит… ничего нет!..
— Так он ни во что не верит?
— Да ни во что на свете! Говорит: все это природа создала.
— А как же его фамилия?
— Этого уж, звиняйте, не знаю. Сказали только, что разумнейший человек был, а вернулся с войны — с ума сошел, пропал человек!
— А я что вам говорил: нет ладу на земле, нет и там! — опять ткнул пальцем в потолок Гайдук. — Коли уж слуги божий от святой веры отрекаются, то куда уж дальше! Вот так досидимся, пока нас лиходеи всех сожрут!
Он с такой силой стукнул кулаком по столу, что даже тарелки подскочили, опрокинулась рюмка — по скатерти расползлось темное пятно. Олеся тотчас подбежала — раз-раз! — ткнула рушником в мокрое место, поставила рюмку, а Оксен, которому и так до черта надоели все эти раздражавшие его разговоры о земле, о комитетах бедноты и продразверстке, быстренько налил ее снова.
— Давайте, дорогие гости, хоть сегодня забудем об этих обидах, пускай они против наших врагов обернутся. Выпьем, дядька Михайло, да ударим лихом об землю, да запоем какую-нибудь веселую, а то наша молодая вон совсем запечалилась.
Таня только бровью повела, Гайдук же с упрямством пьяного возразил:
— Хорошо тебе забывать обиды, когда ты в своем доме живешь!
— А и правда, давайте споем, — вмешалась Зина, которой тоже начали надоедать эти мужские разговоры.
На поповских харчах она раздобрела, молодое ее тело налилось, стало пышным, как сдобная булка, ровный легкий румянец лег на щеки, спокойным счастьем светились большие черные глаза, и Таня рядом с ней казалась совсем еще девочкой: худенькое, бледное личико, старательно зачесанные, прилизанные волосы, под светлым платьем девственно и беззащитно обрисовывалась маленькая грудь. «Боже, чем же она детей своих кормить будет? — неодобрительно оглядывает эту городскую приезжую старая Гайдучиха. — Что это за груди — там же на полраза куснуть! А руки — как палочки! Завязнут в деже с тестом — мужу придется вытаскивать. Ой, нагорюется с нею Оксен, будет ему в хозяйстве не помощь, а немощь!» Но ничего этого она вслух не сказала, только поддержала матушку:
— А и правда, что это мы как на поминках! Давайте-ка споем. — И толк мужа в бок: — Начинай-ка ты, Михайло, у тебя же когда-то был голос.
— Был, да сплыл, — сразу вспомнил еще одну обиду Гайдук. — Лишили меня, старуха, голосу, теперички мы безголосые, как та рыба в неводе.
— Да ну, Михайло, хватит уж тебе об этом! — не отставала Гайдучиха, она была рада случаю услужить матушке. — Так какую мы запоем?
Гайдук отодвинул тарелки, будто расчищая место для песни, пригладил обеими ладонями седые волосы, откашлялся. Лицо его сразу стало торжественным, как у слепых лирников, которые поют по ярмаркам и возле церквей, получая за это «подаяние», он даже глаза закатил вверх, глядя в потолок, будто выискивал там песню.
— Разве вот эту…
завел Гайдук, страдальчески сдвинув брови. И не успел отзвучать его старческий, но еще сильный баритон, еще разносился, трепетал он в комнате печальными октавами, а песню уже подхватили высокие тоскливые женские голоса:
