Таня досадливо обернулась на стук двери, так как ей хотелось подольше остаться наедине с братом, и непонятное смятение отразилось в ее глазах, когда она увидела мужа. Вся она сразу поблекла, увяла, как цветок, когда на него дохнет холодом, замкнулась, согнав легкую улыбку с губ, щеки ее побледнели, и темные тени привычно легли под глазами.
Федько, который сидел за столом, смотрел на Оксена черными как смоль глазами, с таким видом, будто решал, стоит ли обращать внимание на этого неожиданного пришельца или послать его ко всем чертям, чтобы не мешал беседе с сестрой. Бросил быстрый взгляд на Таню и по ее угасшему виду понял, что это Оксен. Только тогда Федор встал и, все еще посверкивая крепкими зубами, шагнул навстречу хозяину.
— Это мой брат, — пояснила Таня. — А это, Федя, Оксен.
Мужчины поздоровались: Федор — громким голосом, словно цыган на ярмарке, Оксен — тихо и настороженно. Затем сели за стол: Федор — опять в красном углу, Оксен — немного сбоку. Постерегли неловкую тишину. Чтобы хоть немного собраться с мыслями, Федор достал дорогой трофейный портсигар: на голубом поле нагая Леда с лебедем, оба розовые, будто только что вылупились из яйца, лебедь целится клювом туда, куда доброму христианину грех и глянуть, а под нечестивой этой птицей чем-то острым, возможно гвоздем, нацарапано: «Это я». Нажал Федор на перламутровую кнопку — крышка отскочила, сверкнула позолотой, — протянул портсигар Оксену:
— Закурим?
Оксен, ошеломленный этой розовой дамой, только покрутил головой:
— Не курю!
— Надо курить! — строго заметил Федор. Достал папиросу, лихо зажал в зубах, закурил, пуская вверх кольца прозрачного дыма.
Оксен похлопал-похлопал светлыми глазами, но сказать о том, что курить в доме да еще под святыми образами — грех, не отваживался. «Господи, прости меня, грешного, сам знаешь, как приходится жить при этой безбожной власти!»
Федор покурил, прищуривая то правый, то левый глаз с таким видом, будто примеривался, с какой стороны лучше ударить Оксена, затем вынул изо рта окурок, примостил на ноготь большого пальца, прицелился, стрельнул им прямо в ушат с помоями.
— С поля?
— С поля, — словно эхо, откликнулся Оксен.
— Хороша озимь в этом году. — Федор вспомнил зеленые нивы, которые он видел, шагая пешком к хутору. — С хлебом будете.
— Даст бог, так и будем, — уклончиво ответил Оксен: еще отец учил его не хвалиться тем, что остается пока в поле. А собрал, обмолотил — спрячь подальше от людского завистливого глаза и тоже не хвались.
— Чего там бог! — богохульствуя, возразил Федор. Таня даже тронула его за локоть, боясь, чтобы между братом и мужем не возникла ссора. — Продразверстку отменили, ввели продналог, а скоро только деньги платить будете, — чего же еще надо?
— Оно-то так, — согласился Оксен и положил на стол шершавые, с черными ногтями руки, широко раздвинул их, словно отгораживая ими от всех свое поле. — Оно-то так… Дай крестьянину волю — он хлебом завалит, девать некуда будет… А то очень уж обижала хозяина власть: делай не делай, старайся не старайся, а толк один — заберут все подчистую, только и того, что от голода не пухли.
— Этого уже не будет, — твердо пообещал Федько, будто от него зависела государственная политика.
— Дай боже, дай боже! — согласно кивал головой Оксен, но какая-то мысль, видимо, мешала ему, не давала покоя; он примеривался к ней и так и этак и в конце концов не выдержал: — А вы… в гости… или по службе?
— В гости, в гости! — засмеялся Федор. Щелкнул портсигаром, передернул плечами, выпятив грудь. — В гости, дорогой мой зятек, и не один, еще сорок гостевальников со мною! Гайдукову банду ловить будем. Слышали, должно быть, про такую?
Оксен сразу подался к Федору, даже усы его задрожали от неожиданной радости. Неужели правда приехали ловить Гайдука? Ну, значит, теперь уж поймают, коли так взялись за него! А то ловят-ловят, а он, как лиса, вильнул хвостом — и нет его!
— Помоги, боже, хоть вам, — торжественно перекрестился Оксен, и Таня при этом как-то странно взглянула на него.
Возможно, вспомнила, как в этом доме, на их свадьбе, Гайдук сидел почетным гостем, обнимался и целовался с ее мужем? А может, вспомнила более позднее время, когда Оксен вернулся из тюрьмы, а про Гайдука прокатился слух, будто он организовал банду и стал грабить и богатых и бедных, всех подряд обдирал как липку. Особенно встревожился Оксен, когда ему однажды рассказали о том, что Гайдук, глухой ночью напав на богатого хуторянина, вырезал всю его семью, не пощадил ни старого, ни малого, только сам хозяин чудом избежал смерти — поехал на мельницу и задержался там до утра.
