— Иван, как ты разговариваешь? — грохнул кулаком по столу Оксен.
— Как умею, — уже тише огрызнулся Иван и вышел в сени. — Старший? — спросил Федор.
— Старший…
— С характером.
— Все они теперь с характером, — начал жаловаться Оксен: в голове у него шумело, как возле водяного колеса, отяжелевший язык плохо слушался, глаза стали маленькие и жалобно моргали на свету. — Прежде как нас… учили? Слово отца — закон!.. А теперь… — Он безнадежно махнул рукой и зацепил миску, хорошо, что Таня успела подхватить, а то плакала бы миска!.. — Забыли бога, изгнали из сердца страх божий… истинно…
— Истина в вине! — подхватил Федор и снова схватил бутылку. — Выпьем, дорогой зятек, чтобы враги наши смотрели да облизывались, а друзья чтобы радовались!
Оксен не возражал. Опрокинул в рот жгучую жидкость, очумело покрутил головой.
Федор не отставал от Оксена до тех пор, пока они не опустошили бутылку до дна. И добился своего: напоил Оксена так, что того пришлось вести под руки от стола, как свадебного генерала.
— Зачем ты его так? — укоряла брата Таня, когда Оксена раздели и уложили в постель и он сразу уснул.
— А что? — тихо смеялся Федор, потешаясь сделанным. — Пусть хоть раз испробует настоящего молочка.
— Грех, Федя…
— Все, сестренка, грех! — перебил ее брат и крепко прижал к себе. — Ты лучше, нежели попрекать, Олесю позови. Куда она девалась?
— Зачем она тебе? — сразу насторожилась сестра.
Высвободилась из объятий Федора, пристально посмотрела ему в глаза: что еще затевает ее братец? Но Федор не опустил, не отвел своих глаз: смотри, мол, сестренка, какие они у меня чистые да невинные, как у младенца, как же можно о таких глазах подумать что-нибудь плохое? Только усы выдавали его: кончики их подрагивали, как у кота, который нетерпеливо ждет, следит за добычей. И Таня, хорошо знавшая своего золотого братца, отрицательно покачала головой: «Не позову».
— А почему? — с наигранным удивлением обиделся Федор. — Неужели ты про меня так плохо думаешь?
— Федя, не надо! — строго оборвала его Таня, и в ее светлых глазах загорелась боль. — Не надо этого… Я запрещаю тебе, слышишь?.. — И после паузы, будто сознаваясь в чем-то самом святом для себя, сказала: — Она мне ближе родной сестры…
— Ну ладно, ладно, — сдался Федор. Опять обнял Таню, привлек к своей широкой груди. — Эх бабы, бабы, что вы понимаете в этом!
— Давай лучше спать, — предложила Таня, боясь, что брат снова начнет неприятный для нее разговор.
— Спать так спать, — согласился тот. Он потянулся так, что затрещали кости, упругими волнами заходили под сорочкой мускулы. — Ты, сестра, ложись, а я тем часом выйду во двор покурю.
Теплая апрельская ночь пахнула в лицо ласковой свежестью. Нагретая солнцем за день земля дышала влажно и сонно, ничто не нарушало ее спокойствия, тишины. Только где-то в селе пели девчата и время от времени доносился разбойничий свист хлопцев: там была «улица» — сошлись на вечеринку парни и девушки. Федор представил себе, как сейчас, выбрав уголок потемнее да побезлюднее, стоят влюбленные пары, перешептываются, тихо смеются, и перед ним, как живая, возникла Олеся, такая, какой она была у колодца, — из наклоненного ведра на девичьи ноги струится серебряная вода, стекает вниз, а она и не замечает этого, смотрит в них на Светличного такими глазами, что он бы черту душу отдал, лишь бы еще раз заглянуть.
Взволнованный Федор походил по затихшему двору, посвистел, надеясь, что Олеся находится где-нибудь рядом и услышит его, но вместо Олеси под амбаром зарычал Полкан. Светличный тихонько выругался про себя и побрел в дом. Значит, не удастся поухаживать за дивчиной, остается разве что целовать беззащитную Леду на портсигаре, которую Федор в образе розового лебедя клевал твердым клювом. «А все моя сверхневинная сеструня, соску бы дать ей в губы!» — насмешливо и нежно подумал о Тане Светличный, отгоняя невольную досаду.
«Сеструню» же угнетала бессонница. Таня все прислушивалась, не скрипнет ли дверью Федор. А когда брат тихонько вошел в дом, лег на широкую лавку, на которой ему постлали постель, и сразу же захрапел, она все равно не могла заснуть. Федько своим появлением разворошил большой муравейник мыслей, воспоминаний, и они, растревоженные, облепили Танину горячую голову, и каждое из них причиняло ей то боль, то обиду, то вызывало запоздалое раскаяние. И хотя Таня просила: «Уходите прочь, дайте мне покой», они упрямо наседали, лезли к ней, со слепым упорством несли на своих темных спинках груз прошлого, чтобы спрятать его в Танином и без того переполненном тяжкой тревогой сердце.
То ей вспоминалась первая ночь с Оксеном, и не так первая ночь, как первое утро жизни у Ивасют. Задолго до того, как начала просыпаться природа, Таня вскочила от какого-то безумного крика, ей показалось спросонок, что кого-то режут, и, хотя она уже проснулась, крик этот все еще эхом отдавался в освещенной призрачным светом лампады комнате. Под образами в углу весь в белом, как привидение, творил молитву Оксен. Взглянув на перепуганную жену, он тихонько засмеялся:
— Испугалась? Наш петух и мертвого поднимет!
