Таня до сих пор помнит, как в испуге задрожало тогда лицо Оксена, даже губы у него побелели от страха. Она никак не могла понять причины этого страха: ведь ее муж и Гайдук очень дружили прежде, — только с тех пор Оксен, услышав о том, что банда бродит где-то поблизости, на ночь уходил из дому. Даже ей, Тане, не сказывал, где он ночует. Возвращался под утро, весь измятый, в соломе, прятал от молодой жены глаза, сокрушенно вздыхал, крестясь на иконы: «Ох, грехи наши, грехи!» Тане очень хотелось в такие минуты спросить у мужа, куда же девалась его вера в бога, без воли которого ни один волосок не упадет с головы! Но она молчала, только содрогалась внутренне, вспоминая прошедшую ночь, полную жуткого не то сна, не то бодрствования. Залает Полкан — Таню так и подбросит на постели! Почудится ей, что заскрипит что-то под окном, — сердце так и замрет… И пусто в доме, и темно, и темнота эта пронизана синеватыми тенями страха, которые отражаются от холодных снегов, а снега окутали весь свет в белый саван, пролегли между редкими домами безграничной пустыней, будешь звать на помощь — не дозовешься, будешь кричать — крик твой затеряется между глубокими сугробами, заглохнет, пропадет без следа.
И что с того Тане, что Иван не захотел уходить вместе с отцом из дому и каждый вечер кладет возле себя острый топор, — мол, пусть только ткнутся! Пусть только сунутся, тронут что-нибудь из их добра! Тане оттого еще страшнее было: так, может, бандиты смилостивились бы, забрали бы все и ушли, а полезет на них Иван с топором — всех перережут, только Оксен и спасется!
Обо всем этом и подумала, должно быть, Татьяна, наблюдая за тем, как широко крестится Оксен, желая удачи Федору.
— А что, Таня, — Оксен совсем ожил, — не пора ли угостить дорогого гостя? Разговоры разговорами, а от них сытей не будешь.
Таня, хоть и недавно угощала брата, рада была снова подать на стол, тем более что и Оксен расщедрился как никогда прежде: вишь вон, командует, чтобы сходила в амбар и отрезала кусок ветчины, которую берегли к празднику. Сам же сходил в погреб, принес литровую бутылку наливки.
— Вы, Федор, может, привыкли к господским винам, но не побрезгуйте и нашим мужицким.
А наливка была такая крепкая, что стакан выпьешь — домой дороги не найдешь!
— Ничего, мы привычны! — прицелился глазом к бутылке Федор. — Мы, зятек дорогой, на фронте разве только смолу не пили. Пудру и ту употребляли.
— Пудрю? — удивился Оксен. — Да как же ее можно пить, если она как мука?
— Можно. Раз я говорю, значит, можно… Разводили водой, ждали, пока отстоится, а потом сливали и пили.
— И пьянели?
— Да не так чтобы очень, — замялся Федор. — Живот только пучило, да, не за столом будь сказано, тарахтели так, что паны ляхи головы в плечи втягивали!..
— И выдумают же, прости господи, пудрю пить! — смеялся Оксен, вытирая глаза.
Таня тоже не выдержала, засмеялась, хотя не знала, врет ее дорогой братец или правду говорит.
Оксен откупорил бутылку, наполнил три рюмки — себе и гостю до краев, а Тане еле плеснул на дно: нельзя ей, беременна. Взял свою рюмку неумело — красная наливка плеснулась через край, торжественно проговорил:
— Пью за вас, Федор, за весь ваш род, за то, что породнились вы со мной через Таню… Не знаю, чем я заслужил у бога эту милость… — При этих словах голос Оксена задрожал, задрожала и рука с рюмкой, по стеклу огненной слезой прокатилась красная капля, повисла на пальце. — Такую женушку дай бог каждому…
Таня наклонилась над столом — что-то рассматривала на белой скатерти или, может, прятала глаза, Федько же, став серьезным, промолвил:
— Желаю и вам счастья во всем, Оксен!
Выпили наливку каждый по-своему. Таня, чуть коснувшись губами рюмки, отставила ее: ух, и крепкая же! Оксен пил неумело, неохотно, будто в рюмке этой был кипяток, — никогда же в рот не брал ее, разве что в большой праздник выпьет с наперсток, а сейчас неудобно оставлять, чтоб, не дай бог, не обиделся дорогой гость! Гайдука ведь едет ловить!.. Федько же поднес рюмку ко рту, как спеленатого младенца: не разлил наливку, не расплескал, только донышко показал.
— А ей-богу, неплохая!
И не успел Оксен допить свою, как бутылка с наливкой оказалась в руке Федора.
— А ну, прокатим и по второй, чтобы первой не так скучно было.
— Так, может, закусим прежде! — ужаснулся Оксен.
— Э, кто же после первой закусывает! — И Федор наполнил рюмки. — У нас в эскадроне кто после первой рюмки просил закуски, того посылали овечьи орешки грызть.
И хочешь не хочешь, пришлось Оксену взяться за другую рюмку: не знал, бедняга, с кем связался.
Только принялись закусывать после второй рюмки, вошел хмурый Иван. Бросил неприветливо: «Здра…» — с осуждением взглянул на стол, заставленный закусками, достал с полки ковригу, отчекрыжил здоровенный кусище, густо посолил его, понес к двери.
— Иван, садись-ка к столу да выпей! — крикнул опьяневший Оксен.
— Некогда мне с вами рассиживаться! — грубо ответил Иван. — Скотина вон не поена.
— Пусть Алешка напоит.
— Алешки нет.
— Где он?
— А я знаю где? — раздраженно откликнулся Иван. — Вон у мачехи спрашивайте, она дома была.
