– А я не позволю тебе махать кулаками где ни попадя, а потом лежать в больнице со сломанными ребрами и пробитой головой! – терпение Дома лопнуло вместе с застежкой браслета Микки, за который рыжий ухватился и сильно дернул в порыве гнева, вновь вспоминая распластавшегося на больничной койке брюнета, избитого группой каких-то отморозков, приверженцев теории «повсеместного Доминирования», когда его саб, превозмогая боль противостояния приказам, осмелился кинуться в рукопашную, отстаивая свои права на свободное передвижение и вольность. Сломанные кости и сотрясение мозга стали немалой платой за разбитые носы и скулы радикалов, оставивших бессознательное тело брюнета в темной подворотне, обильно сдобрив вытекающую из ссадин и ран кровь слюной, тихо шипя тому в ухо, что он – всего лишь домашнее животное.
– Я могу постоять за себя, – прорычал Милкович, сжимая кулаки, вновь заводясь от нахлынувших воспоминаний.
– Но у тебя для этого есть я, – бросил ему в ответ Галлагер, вновь хватая его руку и поднимая выше, взглядом горящих злостью глаз указывая на три буквы на запястье. – Я твой Доминант, Микки, если ты вдруг забыл об этом. Но, если моя помощь и защита тебе не нужна… – замолчал на несколько секунд рыжий, – что ж, я освобожу тебя от своего общества, раз ты так хочешь, – выдохнул Йен, разжимая пальцы, проследив взглядом движение ладони брюнета, безвольно повисшей вдоль тела.
– Йен, – кажется, до сабмиссива начинал доходить смысл сказанных парнем слов, а осознание того, какое именно наказание из обозначенных в документе выбрал Дом для него, вынудило снизить тон голоса. – Нет, – прохрипел Милкович, пытаясь ухватиться за руку рыжего, но тот не позволил.
– Месяц, – лишь выдохнул Галлагер в ответ, разворачиваясь и удаляясь на кухню. – Ах, да, – вспоминая один немаловажный момент, обернулся уже в дверях Йен, – трогать себя запрещено, – и вышел из комнаты прочь.
Три недели спустя.
Микки Милкович уже сто тридцать семь раз в своей фантазии успел сжечь злоебучую папку с Договором, проклиная тот день, когда неосмотрительно оставил свою подпись под самым спорным пунктом, обещающим сабмиссиву долгие дни мучений от незаинтересованности в нем его Доминанта.
А рыжий, как ни в чем ни бывало, продолжал игнорировать брюнета, не раз уже успевшего раскаяться и пообещать Йену впредь не совершать необдуманных поступков, когда ластясь и стелясь перед своим парнем он вновь получал отказ, вынужденный с опущенной головой плестись спать на раскладное кресло, из последних сил сопротивляясь воле Дома, пока тот не шептал в темноту «у-й-д-и».
Галлагер поддерживал физическую стабильность саба короткими приказами и внимательно следил за его состоянием, но уступать и отменять наказание не собирался: с улыбкой наблюдая за утренними мучениями Микки, рыжий провожал взглядом прихрамывающую фигуру до дверей ванной и вновь напоминал о запрете самостоятельного удовлетворения, лаская слух громкими криками стоявшего под струями ледяной воды парня.
Но Милкович не сдавался: он знал, что от отсутствия секса в их паре страдает не только он, и продолжал совершать все новые попытки соблазнить своего Дома всеми возможными способами, проверяя выдержку Йена на прочность, забыв учесть лишь одно – Галлагеру дрочить никто не запрещал – и, признавая поражение в очередной раз, Микки едва терпел боль в звеневших уже громче Нью-Йоркского симфонического оркестра яйцах, прислушиваясь к тому, как в душевой кабине ласкает себя рыжий.
– Кажется, ты кроватью ошибся, – усмехнулся Галлагер, наблюдая за сабмиссивом, забирающимся на их совместное спальное ложе в очередной из вечеров.
– У меня все кости от этого чертового кресла уже болят, – пробубнил Микки, устраиваясь на захваченной с собой подушке, долго пылившейся в шкафу за ненадобностью раньше, ведь Милкович спать предпочитал исключительно на груди своего Дома.
– Мик, можешь даже не пытаться, – рассматривая затылок своего парня, отвернувшегося от него и улегшегося на бок, подогнув ноги, а задницей красноречиво потеревшись о бедро рыжего, прохрипел Йен, понимая, чего именно добивается брюнет. – Неделя еще, – напомнил он, отодвигаясь от саба, не желая вновь прогонять его с кровати, и перевернулся на живот, отворачивая голову в противоположном от Милковича направлении.
Уснуть Микки так и не смог: всю ночь проворочавшись на мягком матрасе в поисках успокоения и удобного положения, сабмиссив томно вздыхал и рычал, чувствуя рядом тепло своего Доминанта, умиротворенно посапывающего за просмотром красочных сновидений, не желая освободить своего парня от незаслуженного, по его мнению, наказания и, наконец, трахнуть его, подарив долгожданную разрядку измученному воздержанием организму.
