-- Да при том, что я ведь тоже была такой... Не в том смысле, что стремилась оттереть любое пятнышко, а в том, что я была изначально очень строга и требовательна к людям. Я не могла допустить мысли, чтобы пойти замуж за простого, обыкновенного юношу. Мне нужен был человек, способный совершить подвиг... и когда я узнала о том мерзавце-майя... Я ведь тогда думала что он герой, готовый поднять свой народ против угнетателей, а такого героя я уже была сразу готова полюбить... Отец даже не принуждал меня. Вернее, может, он и стал бы принуждать, если бы я отказывалась, но ведь я согласилась, я поехала добровольно... И лишь этот горький урок показал мне, что слишком часто мы знаем о людях слишком мало, чтобы правильно их оценивать... А Ветерок, усвоив идею чистоты и безупречности от деда, в какой-то момент не только тебя, но и всю страну счёл слишком грязной, чтобы её любить. А потому и предпочёл ей ничем не запятнанную мечту о славном городе Афинах...
-- Ну, ничего себе чистая мечта! О городе рабовладельцев!
-- Да, рабовладельцев. Впрочем, он не думал о том, каково приходилось их рабам. Не смущало его даже и то, что они хоть и славили демократию, но при этом безумно боялись тирании. Знаешь, я только в плену у Ловкого Змея поняла почему...
-- И почему же?
-- Да потому что в каждом из них жил маленький тиран, который мог терзать жену и рабов. Потому что их свобода на деле -- это право быть вот таким тираном. И дело не только в том, что им требовалась обслуга. Если бы у них лопаты сами копали, а косы косили, то тогда бы они едва ли отказались от рабов. Потому что даже такая волшебная лопата -- это всего лишь лопата, вещь... А раб, хоть и считался вещью, но ведь это не совсем вещь. Рабовладелец не мог не видеть, что перед ним -- человек, он живой, он чувствует. Именно эта власть так привлекает. Ведь в глубине души такой рабовладелец не мог не понимать -- и его рабу хочется быть свободным, быть человеком. И рабовладельцу сладко было его этой возможности лишать. Знаешь, Ловкому Змею было почти столь же сладко потом бить меня, чем до того принуждать к удовлетворению его похоти. Он знал, что я не просто красивая куколка, а личность, и потому ему было столь сладко эту самую личность во мне убивать. Ведь что такое унижение, как не зачёркивание личности и её частичное уничтожение? Я думаю, что афинские рабовладельцы с рабами обоего пола и жёнами вели себя точно так же. Они наслаждались тем, что имеют власть их унизить, но при этом на самой глубине души у них шевелился страх, что кто-то может взять власть и над ними и тоже их унизит. Оттого их правители у них всегда были на подозрении, и на этом держалась их любовь к участию в управлении. Но ведь у нас не так. Наш народ считает идеалом таких правителей, которым можно было бы доверять и не ожидать от них подвоха. Очень многие добрые люди часто считают достойными недостойных, так как приписывают им собственные добродетели, как афинские граждане приписывали своим правителям ту склонность к тирании, которая сама по себе сжирала их изнутри. Ведь, если подумать, несчастнейшие существа были эти афиняне. Каждый из них в глубине души боялся своей жены, боялся, что она отомстит ему за то, что её держат взаперти, за все унижения, которые ей приходится терпеть, за нелюбовь... Да, они не могли любить женщин, ибо считали их исключительно тупыми и злобными созданиями, потому если и могли любить кого-то, то только юношей, с женщиной разве поговоришь о философии...
-- Ты -- мудрейшая женщина на свете, -- сказала Инти и стал лобзать её пальчики (жест, вызвавший блевотную реакцию у Ворона, о чём, впрочем, Инти не мог знать), -- и добрейшая. После того, что с тобой сделали, ты ещё можешь жалеть мерзавцев. А я вот не способен...
Он с грустью взглянул на покрывавшие её тело следы ожогов. Морская Волна уже успела рассказать ему, как Ловкий Змей, глумясь, говорил ей, что мужчине проще теперь лечь в постель с мумией, чем с ней. Инти опять прижался устами к её устам, с сожалением думая, что скоро от этого блаженства придётся оторваться. Всё-таки они ещё не дома....
И в этом момент в палатку вбежал лекарь, и смущённо проговорил:
-- Простите, что прерываю вас, но возле лагеря замечены подозрительные люди.
-- Кем замечены? -- тут же спросил Инти, -- Вороном?
-- Нет, Утешей, -- ответил лекарь, -- она умыться с утра у ручья хотела и кого-то углядела. Тревогу объявлять?
-- Разумеется! -- сказало Инти, спешно одеваясь, мысленно ругая недогадливость лекаря. Хоть и в спецслужбах состоит, а до сих пор понять не может, что и в Тавантисуйю они на войне. -- Сиди здесь и не показывайся, -- сказал он жене. Та согласно кивнула. Инти ушёл, а вскоре в палатку вбежала Утеша и испуганно прижалась к матери.
-- Не бойся, нас не убьют, твой отец знает своё дело, -- говорила Морская Волна, гладя волосы дочери, и сама не очень веря своим словам. Страшнее всего неизвестность.
Через некоторое время, которое показалось матери и дочери вечностью, вернулся Инти: