Вопреки усталости, этой ночью Первый Инка долго не мог уснуть, а когда наконец-то задремал, то вскоре услышал сквозь сон как чей-то тихий плач. Асеро потребовались некоторое время, чтобы убедиться, что плач ему не мерещится. Плакала женщина. Время было уже близкое к рассвету, и из темноты проступали смутные очертания предметов, так что не нужно было зажигать огонь, чтобы одеться и бесшумно выйти в сад. В центре сада был небольшой фонтанчик, чтобы можно было напиться и освежить лицо, обычно он всё заглушал, но два дня назад он как раз сломался, и теперь был выключен, потому в саду было необычно тихо. На скамейке около замолкшего фонтана сидела и плакала Роза.
-- Почему ты здесь? Кто тебя обидел? -- удивлённо спросил Первый Инка.
-- Меня -- никто. Но
-- Кого?
-- Золотого Шнурка.
-- Мне, конечно, тоже его очень жаль, но неужели ты так убиваешься и не спишь ночей только из-за смерти охранника?
-- Отец, я должна рассказать тебе всё: мы любили друг друга. Я бы никогда не призналась тебе, если бы он был жив, но теперь... Теперь я расскажу тебе всё.
-- Хорошо, я внимательно тебя слушаю, -- сказал Асеро, садясь на скамейку. Конечно, такой оборот его удивил, но он постарался не подавать виду.
-- Он много раз провожал меня в школу и из школы, и в парке сопровождал, мы разговаривали, нам было хорошо вместе. Он очень хороший юноша... был. Он же не виноват, что родился в семье простого крестьянина, а не инки. Потом мы поняли, что мы любим друг друга. И поклялись... поклялись молчать об этой любви, ибо знали, что если нас раскроют, нас ждёт разлука. Мы только один раз поцеловались... но только этот поцелуй увидел его брат и стал его изводить. Он говорил ему, что так нельзя, а на самом деле... на самом деле он просто ревновал. Я думаю, что это он его убил. Теперь можешь меня наказать как хочешь, но я молю, покарай убийцу!
-- Успокойся, малышка моя, наказывать тебя я никак не буду. А этого негодяя я покараю. Только вот, лично он нанести тот удар никак не мог, наши службы всё проверили, у него алиби. Но с теми людьми он наверняка связан. А он точно тебя ревновал?
-- Точно.
-- Хорошо, я верю тебе на слово, но... ты мне должна помочь это доказать. Завтра, когда я буду этого мерзавца допрашивать, ты войдёшь в тронный зал и передашь мне какую-нибудь безделицу. Я хочу, чтобы Горный Ветер и его люди убедились, что он к тебе неравнодушен.
-- Хорошо, отец, я сделаю это. Только скажи мне... если бы юноша был жив и невредим, ты бы... ты бы как его наказал?
-- Ну поговорил бы с ним серьёзно. Постарался бы понять, действительно ли юноша тебя любит, или так, ветреность.
-- А если бы узнал, что любит, как бы наказал?
-- Никак. Для него и сама эта любовь хуже всякого наказания, столько натерпеться... А ты его правда так сильно любишь?
-- Ты же видишь, отец...
-- Вот что, хоть и не велено мне тебе это говорить, но он жив.
-- Правда?!
-- Да. Но только он очень серьёзно ранен и об этом ты должна молчать, чтобы его не подставить. Ведь люди, которые хотели его убить, могут пожелать довести дело до конца. Завтра я постараюсь устроить вам свидание...
-- Не знаю как и благодарить тебя, отец.
-- Не стоит. Надеюсь, ты понимаешь, что устроить ваш брак мне довольно затруднительно. Но сейчас тебе только тринадцать лет, тебе по-любому лучше доучиться, а юноше нужно выздороветь. А потом посмотрим. Но пока это должно быть тайной. Ладно, а теперь пошли спать.
С утра Асеро думал вызвать Киноа, но тот, не дожидаясь вызова, сам пришёл с годовыми отчётами. Глядя на принесённые бумаги, Асеро сказал:
-- Я знаю, что в этих отчётах всё в порядке, с хозяйством ты всегда обращался добросовестно. Твои отчёты и предложения я просмотрю, конечно, но сейчас нам надо поговорить о другом. Пошли в Галерею Даров.
Разумеется, Киноа подчинился, и при этом не мог не понимать, что предстоит серьёзный и, скорее всего, весьма неприятный разговор. Когда они оказались там, Асеро сказал:
-- Киноа, ты ведь знаешь о гнусных слухах, которые пошли по столице касательно моей супружеской жизни. Киноа, пойми, я не могу так! Я чувствую себя... вот так я себя чувствую! -- и Асеро показал на картину Графитового Карандаша, где был изображён Атауальпа в темнице. Её автокопию художник подарил Асеро совсем недавно. -- Если те, кто за этим стоит, наплевали на мою честь, значит, меня завтра уберут так или иначе. И не исключено, что ты у них на очереди следующий!
-- Я?! -- не столько испуганно, сколько ошеломлённо спросил Киноа. Такого он явно не ожидал.
Асеро грустно покачал головой: