-- Он запер меня в комнате, чтобы я подумала, а сам пока пошёл грабить дворец. Он то ли забыл, то ли не подумал, что к окну поднималось большое раскидистое дерево, и я рискнула спуститься по нему вниз, после чего сумела тайком выбежать из дворца. Несмотря на горечь момента, я ликовала в душе, представляя себе, как мой враг будет обескуражен, обнаружив пустую комнату.
Роза вздохнула:
-- Впрочем, на улице тоже было неспокойно. Я понимала, что любой распоясавшийся подонок может сделать со мной то, чего не смог Золотой Лук, а своего дома у меня теперь не было. Немного подумав, я решила бежать в то место, где тайно лечили Золотого Шнурка, и благодарила судьбу за то, что знаю, где это. Конечно, я следила, чтобы за мной не увязался хвост. Как вовремя я научилась этой науке!
-- Бедное моё дитя. Ну и страху тебе пришлось натерпеться.
-- Конечно, я была счастлива увидеть Золотого Шнурка живым. Лекарь Панголин с радостью принял меня в свой дом. Я, правда, слукавила, не сказав, кто я такая. Только сказала, что зовут меня Роза и что я невеста Золотого Шнурка. Но я на всякий случай не говорила ему, что я твоя дочь, сказав, что я сирота. Он ведь меня только маленькой видел, да и то не очень внимание обращал. Не то чтобы я не доверяла ему, но порой людей заставляют выдать других и под пытками. Панголин не скрывал от меня страшных вещей, творившихся в столице. Я узнала о сожжении заживо Радуги, о погромах и насилиях, о том, что на тебя возвели мерзкую клевету, и провели по городу нагим, безжалостно избивая. Слышала я и о более страшных подробностях, но не знала, верить им или нет. Порой я мечтала о мести. Мы с Золотым Шнурком говорили, что когда он будет здоров, то мы пойдём воевать против захвативших власть мерзавцев. Тем более что Панголин учил меня ухаживать за ранеными. Я не знала, что тут целая наука со множеством нюансов! Но увы, Золотой Шнурок мог стать здоровым воином не раньше чем через полгода, а пока он был слаб и беспомощен как младенец.
Роза опять заплакала:
-- Потом случилась беда. Я старалась не выходить из дома, боясь наткнуться на неприятности, так что не думаю, что Золотой Лук выследил именно меня, но Панголин должен был нередко отлучаться. После всех погромов и насилий в столице было немало тех, кто нуждался в его помощи. Панголин мог оставлять нас надолго одних, ведь я могла даже грязный уход осуществлять, хотя Золотой Шнурок поначалу стеснялся... Он боялся, что я разлюблю его из-за этого, наговорили же тут глупостей! Ну, в общем, Золотой Лук застал нас в такой момент... как раз когда я его подмывала. И для него это был лишний повод поглумиться над нами, насладиться нашей беспомощностью... "Ну что, принцесса, моешь жопу этому недоделку?" -- сказал он с издёвкой. -- "Занятие ничем не лучше борделя". Я молчала, оскорблённая. В самое работе я не видела ничего такого, ведь все матери подмывают своих детей, как иначе спасти их от грязи и опрелостей? Но для Золотого Лука заботиться о других унизительно, а издеваться над ними -- доблесть! Я прикрыла своего любимого и отодвинула тазик, выставив его так, чтобы можно было плеснуть в негодяя. Он сказал мне: "Ты это оставь и не вздумай сопротивляться. Если ты, жопомойка, не отдашься мне прямо сейчас у него на глазах, то я могу с ним сделать всё что угодно. Я могу выколоть ему глаза, могу вспороть живот, а могу отрезать ему то, что ему и так вообще-то иметь не положено! Ведь он не мужчина с самого рождения, и с таким хвостиком родился по недоразумению". Я стояла, онемев от горя и ужаса. Может, Золотой Шнурок согласился бы умереть, но представить себе, как он медленно будет истекать кровью, и что его ясные глаза навсегда исчезнут с его лица, я не могла. Это было слишком ужасно. Я хотела сказать, что согласна, и не смогла. Жестами я показала, что готова отдаться. Он сделал своё гнусное дело, а потом сказал, что если я хочу, чтобы Золотой Шнурок остался жив, я должна уйти с ним, а так он на всех натравит своих дружков. Я подчинилась. И вот уже два дня как я здесь. Ночами он тискал меня, ещё рассказывал, что с тобой, отец, сделал. Он говорил, что убил тебя раскалённой палкой. И что перед этим ты корчился от боли и о пощаде молил. И о бабушке рассказывал, как её живьём сжёг...
-- Не молил, врёт он. Но да, это было очень больно, я потерял сознание от боли, а враги решили, что я умер. Они бросили меня умирать, а сами скрылись. Потом меня нашли и выходили. Мне никогда не понять, как можно радоваться тому, что другой человек от боли корчится! Ну, я понимаю ещё -- убить врага, чтобы его больше не было и он не угрожал. Но издеваться над беззащитным и беспомощным пленником ради собственного удовольствия... это надо в себе убить то, что делает тебя человеком. Спи, завтра мы обязательно что-нибудь придумаем и насчёт Золотого Шнурка, и насчёт всего прочего.
-- Папа, я ещё тебя хотела спросить... А ты до мамы в кого-нибудь влюблялся? Ну совсем-совсем давно? Можешь описать, что ты тогда чувствовал.