Гермиона покорно вернулась в свою комнату, что находилась так близко к апартаментам Теодора. Четыре стены, окружившие ее, казались несоразмерно маленькими, если сравнивать их со стенами в опочивальне Теодора… Нотт торопливо закрыл импровизированную дверь, в последний раз взглянув на Гермиону. Ее лицо, что еще утром было слегка загорелым, стало серебристо-бледным, точно мрамор поместья Темного Лорда.
Нотт вернулся к себе. Тело его безвольно упало в кресло и застыло, приняв более удобную позу. «Нельзя, чтобы она любила его! Нельзя! Это разрушит все мои планы!», – думал Теодор, перебирая пальцами рукава своего пиджака. Слизеринец раньше и не догадывался о привязанностях, что питает Гермиона. Если бы только можно было достать зелье, что помогает человеку разлюбить… Есть ли такое?
Холод помещения не казался Теодору таким явным, каким он был для Гермионы. Выросший в холодном подземелье Слизерина, Нотт привык к низким температурам, точно цветы привыкают к яркому солнечному свету. По жилам его тек холод, а не кровь, от того голова Теодора всегда была ясной. Слизеринец не мог с уверенностью сказать, что он любит Гермиону. Да, он считал ее красивой, необычайно умной девушкой, но союз с ней представлял для него скорее политическую выгоду…
Но ведь иногда так приятно чувствовать свое превосходство над кем-то… Разве позволит Гермиона кому-то хоть на секунду представить, будто он умнее чем она? Нет. Она всегда будет кичиться своим интеллектом, что, наверное, кому-то могло бы показаться очень неплохой чертой. Нотт не привык к тому, чтобы хоть кто-то понимал его слова, понимал его самого…
«Может быть, это можно вылечить? Хоть как-то? Время лечит, но его у нас нет», – размышлял Теодор, глядя перед собой. В голове его, словно трудолюбивые пчелы, роились мысли. Стройным рядом они возникали одна за одной, неся в себе план возможного избавления от проблемы, связанной с Драко.
Юноша знал, что он слишком остро нуждается в укреплении позиций, потому не рассматривал возможность отказаться от союза с Гермионой. Ему слишком нужна поддержка тех, кто собрался здесь лишь услышав имя Великого Гарри Поттера. Теодор не знал о том, что Гермиона и сама думает о том, как бы ей решить собственные проблемы, связанные все с тем же Драко.
Пока Джеки мирно посапывала в постели, Гермиона ходила взад и вперед по узкой комнатке, надеясь, что решение будет послано ей свыше. «А что если убежать? Скрыться где-нибудь… У меня же была хижина, из которой Пожиратели выволокли все мои вещи», – думала Гермиона. Решение так и не пришло, а осознание того, что нужно делать хоть что-то, продолжало мучить и без того искалеченный разум Гермионы.
========== 42 - Иллюзии и табачный дым. ==========
Джеки неподвижно лежала на холодной твердой кровати, бездумно глядя в каменный потолок. Она уже давно не спала, но не желала подниматься с жесткого соломенного ложа. Каменные стены окружили девушку плотным кольцом, не давая спокойно дышать и мыслить. Пуффендуйка надеялась, что семнадцатый день ее рождения пройдет немного по-другому…
Раньше отец Джеки заказывал небольшой столик в скромном, но уютном ресторане, приглашал нескольких близких друзей и родственников. Скромное торжество казалось малышке приятней самых пышных на свете балов… Став немного старше, пуффендуйка просила отца устроить что-то более помпезное, но успехом ее просьбы так и не увенчались. Все то же скромное торжество в кругу близких друзей поджидало ее каждый следующий год. Джеки думала, что больше не выдержит подобного «праздника», но ошиблась. Она отдала бы все на свете, лишь бы сейчас оказаться с отцом, сидя в небольшом ресторанчике, таком знакомом и теплом….
В комнате было слишком темно и сыро. Джеки слышала лишь размеренное дыхание Гермионы, звучащее неподалеку от нее. Все остальные звуки словно не существовали вовсе, только тишина стучала в ушах, клокотала в груди. Пуффендуйка вжалась в кровать, не желая думать ни о чем на свете. Как же она устала от этих жестоких, колючих мыслей о Теодоре, о школе, об отце…
Джеки не могла заплакать. Она очень хотела, чтобы все горе, весь гнев, что так долго копился в ней – вышел слезной рекой, лужей распластался на каменном полу, растворившись в огромном мире… Но девушка не могла выдавить из себя ни единой слезинки. Боль скрутила живот, и Джеки подтянула к себе ноги, свернувшись, точно побитый котенок.
С каждым днем ей становилось лишь хуже. Руки и ноги точно наливались свинцом, не желая делать ни единого движения. Голова болела все сильнее, а желудок отказывался принимать даже самую мягкую пищу, исторгая ее обратно. Один лишь взгляд на еду заставлял Джеки искривиться, словно пред ней маячит что-то мерзкое, неприятное. И так каждый раз… Пуффендуйка не могла даже вспомнить, когда же она последний раз ела что-то, кроме сушеного хлеба.
