Не знал я тогда, что значит быть арестованным. Думал, это какая-то игра. Но двое полицейских спустились в яму и связали отцу руки. Посмотрел я ему в глаза — а от двух солнц и следа не осталось. Глубокие морщины сошлись на переносице. А жилы на шее вздулись и стали похожи на веревки. На лице выступил пот.
Полицейские стали подталкивать его прикладами. Поднялся невообразимый шум. Борька, спавший в люльке, проснулся и заплакал. Стал собираться народ.
Отца отвели в общинное управление. Мама послала вслед полицейским проклятия и тяжело опустилась на валун. Борька перестал реветь и замолк в своей люльке. Те, кто пришел посмотреть, в чем дело, разошлись. Вокруг нас стало тихо, и все словно помертвело. Кроваво-красный закат над Арапчалом начал темнеть. А небо потеряло свою прозрачность, и откуда-то потянуло ледяным холодом.
Совсем сбитый с толку, я прислонился к забору дядиного дома и смотрел вдоль улицы — туда, где исчезли батя и полицейские. Меня охватила какая-то безнадежность, щемящее чувство одиночества. И так захотелось заплакать… Я сдержался тогда, и именно тогда кончилось мое детство. Кончились игры, которые я сам для себя придумывал…
Под арестом отца продержали не очень долго: он вернулся дней через десять побледневший, небритый. И ступал как-то неуверенно. Как только перешагнул через порог, я бросился ему на шею. Он гладил своей шершавой ладонью меня по голове. Какой-то комок застрял в горле, и я разревелся. Когда его арестовали — и слезы не уронил, а теперь вот не выдержал.
— Ну, ну, Гошо, будь молодцом! Разве воеводу так встречают? — сказал мне батя. — Какой же из тебя комит[25] получится, если ты слезы льешь!..
Я отпустил отца, и он склонился над Борькой. Смотрел на него, смотрел, а потом обернулся ко мне:
— Сходи к Ангелу Казакину и скажи ему, чтобы вечером, как стемнеет, приходил к нам. Но скажи так, чтобы никто не услышал!
Я выскочил из дому и помчался к дяде Ангелу. Добежав до общинного управления, у входа увидел полицейского. И сразу сообразил, почему никто не должен слышать, что я скажу Ангелу Казакину, и почему он должен прийти, только когда стемнеет. Мне захотелось вернуться обратно, но я не вернулся. Знал — если вернусь, батя скажет: «У тебя заячье сердце. Не годишься ты ни в воеводы, ни в комиты».
Вечером у нас дома собрались Ангел Казакин, Георгий Туданов и другие. Мама что-то делала во дворе. Борька спал в люльке. Батя похлопал меня по плечу и велел ложиться спать. Я разделся, лег, но не заснул. Понял, что отец и его товарищи собрались для каких-то тайных дел, и это прогнало сон. Я был возбужден, меня охватило неосознанное чувство гордости за батю, мать и за самого себя.
А мама все не возвращалась со двора. Борька спал в люльке, а я ворочался под одеялом, так и не сомкнув глаз. Почему батя не позвал ни родных братьев, ни других родственников? Значит, эти люди, которые сейчас у нас в доме, ему ближе? А если полиция нагрянет?!
Мне стало страшно от этой мысли. Я вскочил с постели, быстро оделся и открыл дверь в комнату, где собрались взрослые. Они прервали разговор и уставились на меня.
— Почему ты встал? — строго спросил отец. — Я же тебе велел ложиться… — Голос его звучал сердито. Брови над переносицей сомкнулись.
Остальные молча поглядывали на отца и на меня. Я смутился, но все-таки продолжал стоять на пороге. Подбородок у меня начал дрожать.
— Попить, что ли, захотелось? — спросил батя уже более ласково и потянулся за кувшином с водой.
— Нет. Я не хочу пить.
— Тогда в чем же дело?
— А вдруг полицейские придут? — выпалил я. — Я выйду во двор и буду караулить.
Все громко рассмеялись. Я еще больше смутился, но упрямо стоял на своем.
— Почему вы смеетесь? Я пойду во двор…
Тогда батя подошел ко мне, обнял и поцеловал. Раньше он никогда не целовал меня.
— Нет, Гошо… Ты еще маленький. Придет и твое время, — сказал он. — Пока твоя помощь не нужна. Иди спи!
Только тогда я догадался, почему мама все еще суетится во дворе. Полицейские не смогли бы нагрянуть незаметно, пока она была там. Я пошел спать.
Когда Гитлер напал на Советский Союз, мне исполнилось приблизительно четырнадцать лет. В начале сентября братья Чолаковы, Чаушевы и еще двое из нашего села убили в Батаке нескольких полицейских и скрылись в горах. С тех пор отец целыми ночами где-то пропадал и очень редко приходил домой. Два-три раза к заметил, что он возвращался после вторых и даже третьих петухов. Так и шла жизнь, пока не настал тот февральский день 1942 года, когда и он ушел в горы…
Кончился последний урок. Раздался звонок, мы вскочили с парт, готовые вот-вот сорваться с места. Я вскинул на плечо сумку с учебниками и тетрадями, подождал, пока выйдет учитель, и выпрыгнул через окно прямо в снежный сугроб.
У нашего дома я заметил человек десять полицейских. Они направлялись к общинному управлению. С ними шли и двое штатских в черных макинтошах и шляпах. Чем-то они напомнили мне гробовщиков.
Мама дожидалась меня во дворе. Она схватила меня за руку и быстро увела в дом, потом плотно прикрыла дверь и, наклонившись ко мне, быстро заговорила:
