Через несколько дней после его прихода завязался бой на Еледжике — неравный и трагический бой, в котором погибли двадцать три партизана из пазарджикских отрядов имени Стефана Караджи и Кочо Честименского. В конце февраля и начале марта в Батакских горах разыгралась еще одна кровавая драма — разгром отряда имени Антона Иванова и массовые убийства коммунистов, а также помощников партизан в Батаке, Брацигово, Перушице, Козарско… В это время нашему отряду, покинувшему землянки и разбившемуся на группы, едва удавалось избежать той же участи.
Снова собраться все вместе мы смогли только в середине марта. Лагерь устроили на крутом склоне возле Чепино. Под несколькими навесами из веток, присыпанных землей, до рассвета горел большой костер. Когда светало, костер гасили, и мы нещадно мерзли. Собирались около потухшего костра, ворошили остывшую золу, напрасно пытаясь вернуть ушедшее тепло.
У нас не осталось почти никаких продуктов. Жандармерия и полиция непрестанно рыскали в горах и искали в глубоком снегу наши следы.
Мы старались отвлечься от тяжелых мыслей, даже пытались проводить занятия по политической экономии. Собравшись вокруг угасшего костра, читали или обсуждали «Капитал». У нас сводило желудок от голода, а мы читали популярное издание «Капитала» и пытались в нем разобраться.
Как-то во время такого занятия Стойо Калпазанов отошел куда-то в сторону. Немного погодя он вернулся с консервной банкой, служившей ему кружкой. Руки у него посинели и дрожали, он все время расплескивал воду. Стойо разгреб золу и поставил банку на тлеющие угли, потом присел рядом с нами и приготовился слушать, но продолжать занятие стало трудно: мы знали, что уже нет никаких продуктов, и, несмотря на это, консервная банка приковывала наше внимание.
А Стойо не торопился объяснить, почему он поставил ее на огонь.
— Послушай, что ты делаешь? — не выдержала одна из девушек.
Стойо сдвинул кепку на затылок и весело посмотрел на нее:
— Скажи лучше, зачем у картошки кожура?
Перебивая друг друга, мы начали придумывать каждый свое. Некоторые ответы были весьма остроумны, но Стойо все время отрицательно качал головой. Нас разбирало любопытство.
Стойо торжествовал. Он вытянул голову из воротника своей ученической шинели и сказал:
— У картошки кожура… чтобы в случае чего и бедняк мог позволить себе с кого-нибудь шкуру содрать.
Мы пытались понять его слова, а когда поняли, рассмеялись.
Стойо вырыл из-под снега картофельную кожуру, выброшенную дней за двадцать до этого, когда мы еще располагали кое-какими продуктами, и высыпал ее в кипящую воду — должен был получиться «картофельный суп».
Когда Стойо все-таки поймали, тех, с кем его в Лыджене связывала подпольная работа, охватил невольный страх. В арестантском помещении карательного отряда находились десятки коммунистов, и, если бы Стойо заговорил, для них это означало бы смерть.
Стойо отвели в штаб карательного отряда. Туда же прибыли и агенты полиции.
— Мы свою работу закончили, теперь ваш черед, — сказал жандармский офицер. — Вела Пеева сбежала, но, если вам удастся сегодня вырвать у этого молокососа сведения о том, где находится отряд, мы их всех ликвидируем.
— Не беспокойтесь! — усмехнувшись, ответил какой-то агент.
Один из агентов склонился над Стойо, осмотрел его раны и проверил, крепко ли он связан. Их взгляды скрестились.
— Слушай, парень, скажи все, что знаешь, и мы тебя отпустим. Где остальные?
— Не знаю…
Стойо попытался подняться — стоя чувствуешь себя крепче духом. Ему едва удалось удержаться на ногах.
— Как это не знаешь? Ведь ты же партизан!
— Еще нет… Я собирался стать партизаном, но меня схватили до того, как я к ним добрался.
Агент подал знак жандармскому поручику. Стойо свалили на пол и начали бить, но тот повторял одно и тоже: его схватили раньше, чем он добрался до партизан.
За первым допросом последовал второй, третий, пятый… После каждого допроса его приносили в камеру полуживым.
Остальные арестованные с замиранием сердца ждали, выдержит ли он, сумеет ли сохранить тайну и тем самым спасти многих. Стойо догадывался об их тревогах и, как только к нему возвращались силы, пытался петь. Это были не песни — скорее, стон, крик. И все-таки это убеждало товарищей в том, что он выдержит, не подведет. Душа предателя не может родить песни в смертный час.
Однажды ночью Стойо посадили на грузовик и повезли. Доехав до глубокого оврага, остановились. Его высадили из грузовика и приказали идти вперед. Перед ним шло человек десять жандармов и полицейских, а за ним — майор Иванов, двое агентов и еще десяток жандармов. Стойо едва передвигался по скользкой тропинке и печально поглядывал на слишком редкий лесок.
Тропинка поднималась вверх по склону и вела к Абланице. Майор увидел в овраге освежеванную тушу волка, подвешенную к старому кизиловому дереву, и приказал остановиться.
— Поймали в капкан — не вижу следов от пуль… — сказал один из агентов, осмотрев тушу. — Берегли шкуру.
Майор вынул коробку сигарет, закурил и, выпуская дым кольцами, проговорил:
— Чего вы ждете? Начинайте…
