Агенты и один из унтер-офицеров стащили Стойо в овраг и привязали его к стволу того же старого кизила.
— Не так! Поверните его лицом к волку! — крикнул им сверху майор.
Его повернули лицом к мертвому зверю.
— Будешь говорить? Или хочешь, чтобы и тебя подвесили к дереву вниз головой и с живого содрали шкуру?
Стойо поднял голову, посмотрел на майора, и тот увидел в его глазах решимость скорее умереть, чем заговорить.
— Где отряд? Куда вы собирались идти отсюда?
— Никуда… Нас было двое: я и Вела.
Унтер-офицер срезал несколько веток и начал хлестать связанного Стойо. Пытаясь увернуться, тот ударялся о ствол кизила, к которому его привязали. После каждого удара с веток осыпались набухшие, готовые вот-вот распуститься почки.
Стойо мучили несколько часов, зверски избив напоследок. Жандармы выстроились против него на дорожке и изготовились к стрельбе. На смуглом лице Стойо появились бледные пятна. Исчезли искорки жизни, до этого теплившиеся в его глазах. Плечи его опустились, и весь он от этого сразу стал казаться меньше. Приказ майора стрелять донесся до него откуда-то издалека…
Прозвучали два-три выстрела. От нервного напряжения: голова Стойо свесилась, и он сполз на землю у самого дерева. Потом почувствовал, что его волокут по какому-то склону, и раскрыл глаза. Совсем близко он увидел множество сапог, и сознание сразу вернуло его к действительности. С ним разыграли мнимый расстрел, полагая, что это даст нужные результаты.
3 мая 1944 года погибла Вела Пеева. Жандармы отрезали ей голову и принесли ее Стойо.
— Если тебе это нравится, мы и тебя можем таким же образом укоротить.
Стойо отшатнулся. Дышать стало нечем.
— Кто пошел на смерть, тот ее не боится! Кончайте скорее!
Примерно через неделю около полуночи застучали сапоги по лестницам и в комнатах школы, где находились заключенные. Послышался шум заводимых моторов. Арестованные напряженно прислушивались: или кого-то выводят на расстрел, или же обнаружили отряд.
В камере зажегся луч карманного фонарика.
— Собирайся… на допрос…
Стойо узнал голос агента.
Все поняли, что на сей раз это конец. Должно быть, это понял и Стойо. Воцарилась гробовая тишина, она казалась невыносимой. В коридоре кто-то нервно кашлянул.
Грузовики с жандармами проехали через Каменицу в горы. На улицах не было ни души, только кое-где светились окна.
Взошло солнце. Красив рассвет на вершине горы Елин!
Жандармы уселись на траву отдохнуть. Фельдфебель с опухшим лицом раздавал им сухой паек. Только Стойо продолжал стоять, и вид этих ненавистных людей заставил его отрешиться от всего окружающего… Он посмотрел на Каменицу и пошел к ближайшим лугам, так и не поняв — по собственной ли воле, или его туда ведут насильно.
Над горами разнеслось эхо трех выстрелов, и один из жандармов вернулся с луга, неся в руках ботинки Стойо.
Из всей семьи в живых осталась только мать — бабка Ката. Через несколько месяцев после того, как она потеряла Стойо, другой ее сын отправился на фронт и не вернулся. Лет десять назад похоронила она мужа — бай Илию — и теперь доживает свои дни в одиночестве.
На ее доме мраморная мемориальная доска. Но от этого матери не легче и не теплее. И разве есть такой камень, который может согреть?
Когда я навещаю ее, она обнимает меня дрожащими руками и говорит:
— Сердце мое переполнено мукой, и в глазах черно. Больно, сынок, сердце разрывается. Зачем мне эта жизнь, если нет Стойо…
Как утешить ее? Я не нахожу слов, да и нет таких слов. И я переношусь в прошлое. Вспоминаю бутылку рома и так не вяжущийся с ней рассказ Стойо о трагической гибели комиссара Кацарова, вспоминаю картофельную шелуху, вырытую из-под снега в нашем временном лагере, и салфетки, которые Стойо так и не вернул своей матери…
Как обрадовалась Гроздена, когда ее предупредили, что на следующий день вечером Асен со своим отрядом войдет в село! Сколько времени она и дети ждали этого дня! Она знала, что партизаны, войдя в село, направятся прямо к зданию общинного управления. Именно так поступили они несколько дней назад и в Габровице, и в Голямо-Белово. Потом созовут крестьян на митинг и займутся разными другими делами. У Асена дел будет по горло — ведь он командир. Но она знала, что он наверняка забежит домой — к ней, к детям. Вот и дождались они его! Ожидание этой встречи наполняло ее таким волнением, какого она давно уже не испытывала. Но к радости примешивалась и тревога. А что, если жандармерия узнает об их приходе и встретит огнем? Асен будет среди первых, а первые погибают раньше всех… Нет, только не это!
На следующий день Гроздена встала еще до рассвета и вышла на крыльцо. Над селом возвышалась громада горы, освещенная луной. В соседних дворах еще никто не появлялся. Где-то поблизости тяжело дышала корова. Залаяла собака, но и она вскоре смолкла.
