И подобрал Юльке десяток песен из репертуара певцов «шансона», переписал слова, заменяя некоторые на более благозвучные в соответствии со временем (ну, например, не «пацанов в долгий путь провожал», а «нас, ребят, в долгий путь…» и далее по тексту). В основном это были песни группы «Кокуйские острова».
Правда, там почти всегда нужно петь на два голоса, и Юлька упрашивала меня петь дуэтом, но я сначала упирался. Дело в том, что я до этого всегда пел основную партию, то есть – первым голосом. Мне трудно давалось осваивать «вспомогательную» партию второго голоса.
Но попробуйте отказать Юльке, которая, сложив руки перед собой, начинает примерно так:
– Толюсик, миленький! Ты посмотри, кто тебя просит! Самая красивая девушка курса, «прима» ансамбля, безнадежно влюбленная, и из-за отсутствия надежды выгоревшая почти дотла изнутри девушка, живущая лишь музыкой! Так неужели ты… – и так далее.
И я, морщась про себя, соглашался, и раз за разом под руководством терпеливого Олега, проигрывавшего на «Ионике» мне партию второго голоса, «долбил» и «долбил» эту клятую партию… А Юлька тем временем сидела на своем любимом месте в первом ряду зала, вытянув ноги, и с довольной улыбкой наблюдала за моими мучениями…
Но вода камень долбит, и постепенно дело пошло. И когда перед Новым годом мы устроили генеральную репетицию, и Юлька пропела все новые песни, присутствующий Варшавнин захлопал в ладоши и сказал:
– Все! Поете на новогоднем вечере для преподавателей! И ты, Анатоль, несколько романсов приготовь – ну, тех, что на стихи Есенина.
А на вечерах отдыха разных факультетов мы параллельно продолжали играть и петь, как и раньше. И именно в это время я пару раз перестал отбиваться от поклонниц и переспал с несколькими из них.
Ну, а чего? Жанны рядом со мной не было… А естество брало свое…
Новогоднюю ночь 1967 года мы встретили с Варварой и ее родителями в Боговещенке, у них дома в Загортзерне. Была наряженная сосна, было веселое застолье, потом часа в два мы с Рукавишниковой пошли пешком в центр на площадь, на елку.
И пришли обратно тем же путем, которым ровно год назад я провожал Варьку с новогодней вечеринки домой… И добрались мы примерно в то же время.
А в шесть часов мы стояли у подоконника в ее комнате и смотрели в окно, за которым опять шел снег, и легкий ветерок то и дело взметывал снежинки, и они взлетали, и, покружившись, падали вновь.
Ровно в шесть часов я взял Варино лицо в свои ладони и ласково поцеловал ее. И мы продолжали стоять, а Рукавишникова вдруг стала рассказывать, как тогда, когда я ушел, она стояла так же у окна и воображала, что я сейчас вернусь, а она выбежит и бросившись мне на шею, крепко поцелует… А потом мы зайдем и… – Тут она замолчала и крепко обняла меня. А я ее снова поцеловал.
– Но ты не вернулся. А я – я закрыла тогда глаза и пожелала про себя, чтобы ты любил меня и был со мной всегда-всегда… И когда легла спать, я так и заснула – про себя все говорила, говорила: «Пусть он будет моим! Пусть он будет моим!»
«Вот и недостающий фактор, подумал я. И кто знает, чье желание было выполнено – наше ли с тем, 17-летним Толиком, или желание Рукавишниковой… А может быть, именно так и необходимо для перемены жизни – чтобы и сам человек хотел перемен, и одновременно тот, ради которого осуществляется перемена…»
Тут я запутался, и уложив Варьку в постель (она теперь не стеснялась предстать передо мной в нижнем белье и, похоже, ей нравилось, когда ее, как дитятю, укладывают спать, целуя при этом в лобик), сам же ушел спать в гостиную, где мне было постелено на диване. И глядя перед сном на мигающую огнями электрогирлянды сосенку, стоящую рядом с моим изголовьем, я думал, что теперь, по большому счету, уже неважно, кто и п о ч ем у произвел перемены в нашей жизни: главное, доказать этой самой новой жизнью, что перемены были совершены не зря.
Ну, а наше выступление на новогоднем вечере профессорско-преподавательского состава, которое состоялось вечером 13-го января, произвело фурор.
Песни Юлькиного репертуара ведь были ранее неизвестны, исполняли мы их, смею надеяться, хорошо, и поэтому хлопали Юле от души.
Но потом какая-то дама (позже мне сказал, что это была декан филологического факультета, доктор наук, профессор и т.д.) вдруг сказала:
– А кто из вас, ребята, поет романсы на стихи Сергея Есенина? Мне студентки на семинарах уши прожужжали…
И мне пришлось спеть сначала романс «Почти устал» (причем я предупредил, что к творчеству великого поэта этот романс отношения не имеет), а затем спел «Покраснела рябина, посинела вода», следом за этой – «Небеса, небеса».
Хлопали мне сдержанно. И тогда в заключение я спел «Гори звезда моя, не падай».
Мы спели ее на три голоса, с использованием эхоэффета, и вот тут их проняло.
После нескольких секунд тишины начались овации. Мы их таки «достали»!
И тут на сцену вбегает Варшавнин и после наступления тишины говорит:
