А тем временем вокруг бушевала ранняя весна. Она была настолько дружной в этом году, что мы с ребятами всерьез подумывали – а не выйти ли нам с нашим репертуаром на Бродвей уже в конце апреля? Ну, коли погода позволяет?
А она нынче не просто позволяла – требовала! Уже в третьей декаде месяца снег почти сошел и черная влажная земля буквально на глазах покрывалась молодой зеленой травкой. Фактически немного снега оставалось лишь вокруг деревьев парка, ну, и нашего школьного двора, всего заросшего старыми кленами.
Солнце грело все жарче, на деревьях набухали почки, а кое-где начали пробиваться и молодые клейкие листочки.
Очень красив в это время года сквер нашего железнодорожного вокзала. Когда мы когда-то переезжали в Боговещенку (было это в конце 50-х годов) я обратил внимание – здание вокзала и все вокруг было покрыто только что посаженными саженцами деревьев. Ну, так вот совпало – наш приезд, и посадка молодых деревцев у вокзала.
А теперь они выросли, и в короткие дни, когда начинали выбрасывать листву, под деревьями было здорово – остро пахло клеем молодых листочков, а сами листочки всегда шуршали – вокруг вокзала начинались степи, а потому воздух никогда не оставался неподвижным.
Ну, а асфальт улиц был сухим уже после 15 апреля. Так что мы теперь, собираясь у меня дома чуть ли не ежедневно, не столько репетировали, сколько обсуждали и чуть ли не каждый день «перекраивали» наш репертуар.
С которым, если не испортится погода, собирались начать выступления на Бродвее.
– Девочки, – сказал я Галке и Валюхе. – Ваш выход – только в мае! Холодно пока, а без одинаковых платьев подтанцовка будет выглядеть бледно!
– Тогда мы с маракасами! – согласилась Галка.
– Ага, мы маракасами пошуршим!
Это уже – Валюха. Они и правда наловчились настолько мастерски встряхивать маракасы, что шуршание гороха очень напоминало негромкую работу ударных.
Я по-прежнему каждое воскресенье встречался с Жанной. Теперь мы любили друг более сдержанно, без того азарта, что был нам присущ в ту нашу первую встречу. И тем не менее мы были довольны друг другом. Она – тем, как я вел себя в постели: я был нежен с ней, и собственно соитие стало для нас не целью, а завершением нашей взаимной физической любви.
Потому что я старался как можно больше ласково целовать ее лицо, груди, тело, ласкать его руками, и обязательно шептать ласковые глупости. Она отвечала мне не менее приятными и будоражащими тело ласками, поэтому и наше взаимное проникновение имело целью только лишь вывести нас на пик наслаждение – достижения обоими оргазма.
И мы всегда лежали после этого на спинах рядом, закуривали одну сигарету на двоих и пускали дым. Именно что пускали – ни она, ни я не курили, а вот, как дети, сделали курение частью любовного ритуала.
А потом Жанна обязательно угощала меня обедом. Она хорошо готовила, и все время старалась приготовить для меня что-нибудь очень вкусненькое – то есть побаловать меня. Она подкладывала мне в тарелку, сидела рядом, и мы болтали обо всем на свете. Причем – на равных!
И мы никогда не пили спиртного.
Она была бы прекрасной женой. Потому что была скромной, сдержанной, и ко мне, сопляку, ухитрялась относиться уважительно. И если бы не разница в возраста в десять лет и ни иное мое предназначение…
Это я так думал, когда шел от нее домой…
В общем, я любил бывать у Жанны, и не только из-за плотских утех.
Весна совершенно не подействовала на Рукавишникову. Она по-прежнему игнорировала меня, проходила мимо, не здороваясь и задирая нос, которым не забывала принюхиваться. Так что я старался по понедельникам с ней не встречаться.
Хотя сказать, что она вовсе уж не изменилась – не могу.
Дело в том, что мы перешли в этом году на «летнюю форму одежды» не после 9-го мая, а в самом конце апреля. Так вот, ежегодный весенний спектакль «а-ля Рукавишникова» возле входа в школу на этот раз почему-то не состоялся – Варвара пришла в этом году в школьной форме. Правда, на ней был праздничный белый фартук, а не черный, будничный, и вместо кос с бантами она не удержалась и сделала себе прическу.
Правда, без знаменитой огромной заколки.
Ну, а на остальных весна подействовала, как всегда.
Мы теперь реже ходили в кино. Вечерами мы предпочитали гулять по Бродвею. В начале апреля – еще одетые в пальто и плащи, ближе к маю – в рубашках и костюмах.
Правда, вечерами было еще прохладно. И все-таки природа брала свое – везде с наступлением сумерек видны были обнявшиеся парочки, то здесь, то там слышались шепотки и приглушенный смех, а то и томные вздохи.
На открывшейся в парке в конце апреля танцплощадке теперь гремела музыка и слышалось шарканье подошв по деревянному полу площадки…
И везде влюбленные, влюбленные, влюбленные… Взрослые, юнцы, а также шныряющие вокруг них допоздна подростки.
Весна, весна!
Говоря об апреле, нельзя не рассказать, как во второй половине месяца Миута подбил меня на совершение глупости. Правда, в результате меня стали называть в нашем классе, да и кое-где в параллельных, по имени-отчеству, но…
Дело было так.
