Торжественная часть прошла по классам, получили мы аттестаты, я и еще три человека – серебряные медали. И разошлись по домам.
А потом мы собрались вновь и сели за столы.
Было около десяти часов вечера. И мы начали открывать бутылки с шампанским.
Рукавишникова и другие «ашники» сидели почти напротив нас, и поймав взгляд Варьки, я чуть-чуть пошевелил в воздухе пальцами – мол, привет! Она тут же подняла нос кверху.
Ладно, подумал я. Я тебя уем! И я сказал Миуту, Чернявскому и Боброву, что нужно им будет сделать во время нашего выступления.
Тем временем началось выступление художественной самодеятельности. В зале стоял шумок, пацаны вовсю баловались винишком, девчонки – болтали и понемногу ели, а Рукавишникова поглядывала на меня и злилась. Ну, Варька, погоди, блин!
Я поймал на себе еще чей-то взгляд и увидел бывших наших учителей – учительницу химии Мехову Марию Ивановну, учительницу биологии Марию Алексеевну, нашу «классную» Зинаиду. И вдруг мне показалось – да нет, я уверен, что не ошибся. В их глазах была какая-то печаль, словно они провожали на вокзале близких людей и знали, что больше уже их никогда не увидят.
И я понял, что они любят нас, и всегда любили, даже когда ставили двойки или ругали нас.
И словно что-то сжало мне сердце.
Каким-то образом это почувствовали и другие. Потому что неожиданно встал со стаканом в руке самый настоящий наш школьный хулиган, Павлик Хоппер, и громко попросил:
– Дайте сказать!
И затем, повернувшись в сторону стола учителей, сказал,
– Я хочу выпить за вас, наших учителей! Каждый год сотня нас уходит из школы, и каждый сколько-то крови вашей выпил! А вы нас терпели и учили. И поэтому спасибо вам!
Учителя стали вставать, встали и мы, и тут началось…
Девчонки обнимали учителей и плакали, парни жали руки мужчинам, я лично – обнял Марию Ивановну, и она шмыгнула носом..
Плакали все – девчонки, учительницы, наши мама…
А потом объявили наш выход.
Первой песней я объявил «Царевну Несмеяну». Это был удачный выбор. После слез радости и печали…
Впрочем судите сами. Пела песню Валя Иванкова.
Сегодня к нам самостийно присоединился Берик – он работал теперь шофером у Надькиного отца и вовсю ухаживал за Лишайниковой.
Снаружи стояла машина – ГАЗ-69, Бериков как бы дежурил сегодня у нас на вечере. Но саксофон он в клубе взял и теперь вовсю выдувал на нем рулады.
Затем Валя исполнила «В лунном сиянии снег серебрится», почти все теперь танцевали. А вот моих девчонок не было – Иван Иванович категорически запретил присутствие несовершеннолетних в помещении, где распивают спиртное. Как он вообще Бульдозера с Моцартом пропустил!
Я играл партию ритм-гитары и рассматривал родителей Рукавишниковой. Отец ее – Петр Петрович, был высоким и смуглым, с волнистой копной волос, а мама – Людмила Олеговна, наоборот – пухлой блондинкой, с голубыми глазами и венцом косы вокруг головы.
Я рассматривал их, а они, кажется, меня.
А сама Рукавишникова на меня вообще не смотрела, зараза!
Далее Иванкова спела «Фею» Горького, и уступила место мне.
Мы спели «Сиреневый туман», потом «Дорогая женщина», потом…
В какой-то момент из зала раздался голос:
– На заказ! Даешь Варю-Варь!
К этому голосу присоединились еще несколько, потом еще, и я увидел, как встает с белым лицом Варвара, и тоже встал с места. Я подошел к блоку радиоузла, взял в левую руку микрофон, а правой – отрицательно поводил перед собой в воздухе указательным пальцем, громко «цокая» в микрофон:
– Тц-ц-ц-ц! Этого не будет!
И увидел, что вышедшая было из-за стола Рукавишникова замерла и стала поворачивать в мою сторону лицо.
– Исполнение этой песни было ошибкой, – сказал я. – И я никогда больше ее исполнять не буду.
– «Почти устал!» – крикнул кто-то, и мы запели романс.
А потом была «Дорожная», затем – «Цыган».
И под эту задорную мелодию, которую Берик своим саксофоном превратил в твист, все бросились на середину зала и не боясь наказания, принялись вертеть ягодицами и туловищами, и началось настоящее веселье.
А потом в завершении концерта Валя спела песню «Прекрасное далеко».
