Пробраться туда было проще простого и уже не впервой. Кабаненок выбежал на безупречный газон гольф-клуба «Ла-Рабасса». Он задрал голову. Убывающий месяц, ясный и молчаливый, угрожающе сиял на небесах. Все еще не сдаваясь, Кабаненок позвал, мама? Свинка? Кабанчик Второй? Ему хотелось им сказать, смотрите, какая мягкая трава. И он упрямо повторил, мама?.. Вы слышите меня? А? Как бы он ни был растерян, ему было очень приятно ступать по аккуратно постриженному газону. Увидев флажок, развевающийся над пятой лункой, пар-3, он направился к ней. Уже внутри грина он огляделся вокруг, чтобы убедиться в отсутствии неприятных неожиданностей, и начал рыться в лунке пятачком. Там его ждала награда: огромный жук, при виде которого слюнки текли, неспособный сдвинуться с места и уползти по скользким стенкам лунки. Лакомясь жуком, Кабаненок глядел на сиявший на небе месяц. Месяц казался надкушенным, как будто кто-то из небесных кабанов откусил от луны добрую половину. Одного Кабаненок не мог понять: если небесный кабан и взаправду съел кусочек месяца, почему же через несколько ночей луна опять становится полной? Скажи, мама! Как же так?
Но Лотта не слышала и не могла дать одно из своих неправдоподобных объяснений. По правде сказать, любые ответы мамы Лотты на его вопросы были невероятными; однако затыкали ему рот и помогали самому искать разумное объяснение. К примеру, когда он спросил ее, откуда берется дождевая вода, она велела им сесть в кружок и рассказала, что дождь – это слезы Большой Печальной Свиньи, которая плачет всякий раз, когда поросята и кабанчики не слушаются своих родителей. Все его братья и сестры поохали: вот так штука, ничего себе, теперь-то я все понял. А Кабаненок смолчал.
– Ты не сказал: «Вот так штука, ничего себе, теперь-то я все понял», – упрекнула его Свинюшка.
– Не сказал.
– А почему?
– Потому что я в это не верю.
– Но это же мама сказала.
– Ну и что? Какой бы безразмерной ни была Большая Печальная Свинья, она не смогла бы оросить слезами весь наш лес. Как ни старайся.
– Ладно, ладно, как знаешь.
Кабаненок огляделся вокруг, будто надеялся, что мама Лотта вдруг прискачет галопом и отчитает его за то, что не сказал «теперь-то я все понял» или за любую другую провинность, достойную осуждения. Но мама Лотта не показывалась: очевидно, она была очень сердита. Чтобы прогнать нелепые мысли, он порылся в тщательно скошенной траве и отыскал полдюжины жирных червяков, чрезвычайно вкусных. Потом, вопреки всем правилам гольфа, перескочил к десятой лунке, которая была совсем рядом, за молчаливыми деревьями, и снова полакомился. У десятой лунки водились хилые и тощие личинки, непохожие на более упитанных собратьев. Он поглядел на недоеденную луну, и ему показалось, что она ухмыльнулась с некоторым ехидством… Кабаненок скучал по маме. А Измаил выругался сквозь зубы, потому что, заглядевшись на убывающий месяц, наступил босой ногой на камушек. Холода на пустынной улице он не испытывал, но идти босиком было очень неудобно. Время от времени распроклятые камешки врезались в ступни. Измаил пытался убежать непонятно от кого неизвестно куда. Врагом мог оказаться кто угодно. Я сам не знаю, кому я враг. Но Лео позвонить никак нельзя. Ее номера телефона он не знал. К тому же, вероятно, она все еще у свекрови. Да и усложнять ей жизнь я не хочу.
Мимо проехало такси. Пешеход смекнул, что таксист наблюдает за ним через зеркало заднего вида, но скорость не сбавляет. Он и сам не поднял руки, чтобы проголосовать, потому что все еще не знал, куда стремится, полураздетый, с мешком физраствора в руках, как с беззащитным новорожденным младенцем. Измаил шел босиком, без шапки, все больше удаляясь от опасности, но понимая, что супостаты могут появиться в любом месте, в любую минуту.
Дойдя до перекрестка, беглец заметил по правую руку признаки жизни: над дверью бара мигал розовый неоновый свет. Как бражник летит на пламя, внезапно он решил направиться туда. На улице, где тоже не было ни души, стояло несколько машин. А он шагал к мигающему свету. Теперь уже можно было разглядеть, что из неоновых ламп составлен рисунок. Пальма, пляж и силуэт человека, которые то и дело вспыхивали и гасли. Подойдя к дверям, он засомневался: разумно ли зайти и попросить, не найдется ли у кого одежды и может ли кто-нибудь, ради бога, вытащить у него иголку из вены? А еще было бы здорово получить некоторые сведения о том, как он тут оказался. Пока он колебался, дверь заведения открылась и оттуда вышла высокая стройная женщина. Обернувшись, чтобы договорить фразу, начатую еще внутри, она взяла финальный аккорд, да пошли вы все в жопу. Дверь с шумом захлопнулась, и высокая стройная женщина чуть было не столкнулась с Измаилом.
– А ты откуда взялся?
– Я? Да я…
Она презрительно отмахнулась и перешла через дорогу к машинам, к самой обшарпанной из машин. Потом стала беспокойно рыться в сумке. Измаил осторожно подошел к ней поближе, продемонстрировал мешок с физраствором и взмолился, девушка, мне нужна помощь; помогите мне, пожалуйста.
